Государственное принуждение в современной России:теоретико-правовое исследование тема диссертации и автореферата по ВАК РФ 12.00.01, кандидат наук Штода Иван Сергеевич

• Штода Иван Сергеевич
• кандидат наук
• 2020

Оглавление диссертации кандидат наук Штода Иван Сергеевич

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1. ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРИНУЖДЕНИЕ: ТЕОРЕТИКО-ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ

1.1 Институт государственного принуждения: ретроспективный анализ

1.2 Государственное принуждение: понятие, характеристика

1.3 Классификация мер государственного принуждения

ГЛАВА 2. ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРИНУЖДЕНИЕ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ: АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

2.1 Юридическая ответственность как особая мера государственного принуждения

2.2 Тенденции развития института государственного принуждения

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Введение диссертации (часть автореферата) на тему «Государственное принуждение в современной России:теоретико-правовое исследование»

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность темы исследования. Тема государственного принуждения, принуждения индивидов со стороны государства - одна из актуальных в политических и правовых доктринах прошлого и настоящего. Каково теоретическое обоснование допустимости и необходимости государственного принуждения? Какова цель государственного принуждения и какие функции выполняет государственное принуждение как социальный институт? Каковы пределы государственного принуждения?

На данные вопросы социальные теоретики давали разные, порой диаметрально противоположенные, ответы. И социальная практика показывает, что ответы на эти вопросы могут быть разными в зависимости от «времени и места» функционирования института государственного принуждения. Например, в зависимости от исторического этапа развития общества функции института государственного принуждения, как и государства вообще, могут изменяться, что обусловлено переменой ценностных представлений индивидов, их социальных потребностей. Очевидно, что государственное принуждение как институт, к примеру, тоталитарного политического режима имеет иное теоретическое обоснование и функциональное назначение, чем этот же институт, но в условиях либеральной демократии, правовой государственности и верховенства прав человека (права).

Институт государственного принуждения также обусловлен социокультурными традициями: государственное принуждение выполняет разные функции в преимущественно коллективистских и индивидуалистических социальных культурах. В социальных культурах с доминированием религиозной традиции государственное принуждение будет поддерживать стабильность функционирования религиозных институтов и применяться, в том числе в качестве наказания, к индивидам, чьи действия

расцениваются как создающие предпосылки для их, институтов, дисфункции («вероотступничество», «кощунство», «богохульство» и т.д.), тогда как в секуляризированных социальных культурах вопросы, связанные с отношением индивидов к вере и их религиозные убеждения составляют privacy, государство характеризуется как светское, поскольку сохраняет нейтральное отношение к религиозной сфере, в равной мере гарантируя права и атеистов, и агностиков, и верующих.

В конечном счете, как нам представляется, институт государственного принуждения, будучи частью социокультурного ландшафта1, отражает господствующие в этой культуре социальные ценности, как правило, письменно выражаемые в базовых конституционно значимых юридических текстах.

Конституция Российской Федерации как правового государства (ч. 1 ст. 1) говорит о правах и свободах человека как о высшей2 ценности (ст. 2), определяет их как неотчуждаемые, принадлежащие от рождения, не допускающие отмены или умаления (ч. 2 ст. 17, ч. 2 ст. 55), и соответственно исходит из того, что именно непосредственно действующие права человека определяют смысл существования институтов публичной власти и содержание их деятельности (ст. 18). Как нам представляется, данные конституционные положения задают достаточно четкие аксиологические установки в отношении института государства, его функционального назначения. Исходя именно из

1 Как отмечает И.Г. Яковенко, «самые разнообразные формы принуждения, насилия и подавления относятся к числу существенных и неустранимых элементов любой культуры» (Яковенко И.Г. Россия и Репрессия: репрессивная компонента отечественной культуры. М., 2011. С. 3).

2 В отличии, например, от одного из современных конституционных проектов, в котором указывается, что «абсолютной высшей ценностью является существование самой России -Родины Народа России» (Конституция России (проект) / Под общ. ред. С.С. Сулакшина. М., 2013. С. 12) или Основного закона СССР 1977 г., в котором «высшей целью» Советского государства было «построение бесклассового коммунистического общества» (вводная часть), а свобода слова, проведения публичных мероприятий или право на объединение предоставлялись лишь «в соответствии с интересами народа и в целях укрепления и развития социалистического строя» или «в соответствии с целями коммунистического строительства» (ст. 50 и 51).

данных аксиологических установок, необходимо рассматривать институт государственного принуждения в современной России.

Однако помимо аксиологической стороны в теме государственного принуждения присутствует и сугубо догматическая составляющая, которая также является актуальной. Речь идет о необходимости анализа современного российского законодательства и судебной практики с целью адекватной классификации достаточно широкого спектра мер государственного принуждения, встречающегося в законодательном материале. Данная проблема - проблема классификации мер государственного принуждения - тем более актуальна, поскольку существует традиция, возникшая еще в советский период развития теории государства и права1 и продолжающаяся в настоящее время2, отождествления институтов государственного принуждения и юридической ответственности.

Исходя из изложенного, содержание темы нашего исследования включает две взаимосвязанные составляющие. Во-первых, догматическую -представить приемлемую интерпретацию государственного принуждения и дать адекватную классификацию мер государственного принуждения на основе анализа современного российского законодательного материала. Во-вторых, ценностную - обратить внимание на аксиологические конституционные установки института государственного принуждения в современной России, выпадающие, как нам представляется, из поля зрения исследователей, занимающихся проблематикой государственного принуждения.

Степень научной разработанности темы исследования. Догматическая разработка темы государственного принуждения, т.е. исследование темы государственного принуждения на основе положений законодательства, в

1 На данное обстоятельство обращала внимание, например, В.В. Серегина (см.: Серегина В.В. Государственное принуждение по советскому праву. Воронеж, 1991. С. 58).

2 См.: Чашников В.А. Государственно-правовое принуждение: общетеоретические вопросы // Вестник Уральского юридического института МВД России. 2016. № 4. С. 16.

российской науке приходится на конец XIX - начало XX вв. Вопросы, касающиеся государственного принуждения, возникают в контексте тем правонарушения, наказания, санкций, рассматриваемых в науке уголовного права1, общей теории права2 и энциклопедии права3.

Далее тема государственного принуждения возникает в 20-х гг. XX в. в период существовавшего на тот момент относительного научного плюрализма, например, в работе А.Я. Магазинера «Общая теория права на основе советского законодательства», написанной в 1925 г., но впервые опубликованной в 2006 г.4, в работе того же представителя науки уголовного права А.А. Жижиленко.

В советский период возрождение интереса к институту государственного принуждения приходится на конец 50 - начало 60-х гг. XX в., когда тема государственного принуждения поднимается в контексте темы юридической ответственности, которая в свою очередь в этот период переносится в теорию права и государства из отраслевых юридических наук, в частности, наук уголовного и гражданского права, где она уже в силу практической востребованности более глубоко разработана5. Появляются первые в советской науке статьи по теме юридической ответственности6, в 1961 г. выходят «Вопросы теории права» О.С. Иоффе и М.Д. Шаргородского7.

Работа О.С. Иоффе и М.Д. Шаргородского является примером расширения объема общетеоретических знаний, осуществленного представителями отраслевых юридических наук (О.И. Иоффе был

1 См.: Жижиленко А.А.Наказание. Его понятие и отличие от других правоохранительных средств. СПб., 1914. С. 25 - 32.

2 См.: Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. М., 1910. С. 629 - 644.

3 См.: Тарановский В.Ф. Энциклопедия права. 3-е изд. СПб., 2001. С. 285 - 293.

4 См.: Магазинер А.Я. Избранные труды по общей теории права. СПб., 2006. С. 210 - 211.

5 Юридическая ответственность в качестве самостоятельной темы учебной программы по теории государства и права для юридических вузов была выделена в 1967 г. (см.: Тархов В.А. Понятие юридической ответственности // Правоведение. 1973. № 2. С. 33.).

6 В.В. Серегина отмечает, идея о «юридической ответственности» как общетеоретической категории впервые выдвинута И.А. Галаганом в статье «К вопросу о понятии ответственности по советскому праву» в 1958 г. (см.: Серегина В.В. Указ раб. С. 112.).

7 См.: Иоффе О.С., ШаргородскийМ.Д. Вопросы теории права. М., 1961.

представителем науки гражданского права, а М.Д. Шаргородский -уголовного), т.е. влияния опережающего по уровню развития отраслевой теории на общую. Во-первых, самостоятельной частью работы стала тема юридической ответственности. До этого тема юридической ответственности не выносилась в качестве отдельной в столь комплексных работах - учебной литературе по теории государства и права. Во-вторых, в «Вопросах теории права» авторы обосновывают необходимость различения мер юридической ответственности от иных мер государственного принуждения, ошибочность позиции, в соответствии с которой, в понятие «юридическая ответственность» включаются все без исключения меры государственного принуждения1, что приводит к их отождествлению.

Дальнейшее развитие теоретических представлений относительно государственного принуждения привело к пониманию необходимости проведения разграничений между мерами защиты и юридической ответственностью.

Концепция мер защиты как разновидности мер государственного принуждения, отличная от юридической ответственности, развивалась С.С. Алексеевым2, С.Н. Кожевниковым3, О.А.Красавчиковым4, Н.С. Малеиным5, Г.Н. Стоякиным6.

В советский период вопросы, связанные с государственным принуждением, поднимались также в работах В.В. Серегиной, Б.Т. Базылева

1 См.: Иоффе О.С., ШрагородскийМ.Д. Указ. соч. С. 319.

2 См.: Алексеев С.С. Общая теория социалистического права. Вып. 2. Свердловск, 1964. С. 184 - 189.

3 См.: Кожевников С.Н. Меры защиты в советском праве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Свердловск, 1968.

4 См.: Красавчиков О.А. Ответственность, меры защиты и санкции в советском гражданском праве // Сборник ученых трудов СЮИ. Вып. 27. Свердловск, 1973.

5 См.: Малеин Н.С. Правонарушение: понятие, причины, ответственность. М., 1985.

6 См.: Стоякин Г.Н. Меры защиты в советском гражданском праве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Свердловск, 1973.

С.Н. Братуся, С.Н. Кожевникова, О.Э. Лейста, И.А. Ребане, И.С. Самощенко и М.Х. Фарукшина, И.А. Галагана1.

В современной юридической науке, как в общетеоретической, так и в отраслевой, можно также выделить работы, посвященные проблематике государственного принуждения. Здесь стоит отметить труды, прежде всего, Ж.И. Овсепян, Н.В. Витрука, Р.О. Хачатурова и Д.А. Липинского, Н.В. Макарейко2, а также многочисленные диссертационные исследования3, в число

1См.: Серегина В.В. Указ. раб.;Кожевников С.Н. Государственное принуждение: особенности и содержание // Советское государство и право. 1978. № 5; Базылев Б.Т. Государственное принуждение и правовые формы его осуществления в советском обществе: Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Киев, 1968; Братусь С.Н. Юридическая ответственность и законность. М., 1976; Лейст О.Э. Санкции и ответственность по советскому праву (теоретические проблемы). М., 1981;Ребане И.А. Убеждение и принуждение в деле борьбы с посягательством на советский правопорядок // Ученые записки Тартуского государственного университета. Труды по правоведению. Тарту, 1966; Самощенко И.С., Фарукшин М.Х. Ответственность по советскому законодательству. М.. 1971; Галаган И.А. Административная ответственность в СССР. Воронеж, 1970.

2 См.: Овсепян Ж.И. Юридическая ответственность и государственное принуждение (Общетеоретическое и конституционно-правовое исследование). Ростов-на-Дону, 2005; Макарейко Н.В. Государственное принуждение: проблемы теории и практики. М., 2015; Витрук Н.В. Общая теория юридической ответственности. 2-е изд. М., 2009; Хачатуров Р.Л., Липинский Д.А. Общая теория юридической ответственности. СПб., 2007.

3 См.: Макарейко Н. В. Государственное принуждение как средство обеспечения общественного порядка. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 1996.;Демидов П.В. Частное принуждение как категория современной теории права: научные и практические проблемы. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 2005; Лановая Г.М. Принуждение в системе форм правоприменения.

Автореф. дисс.....канд. юрид. наук. М., 2006. Нохрин Д.Г. Государственное принуждение в

гражданском судопроизводстве. Автореф. дис. .канд. юрид. наук. М., 2006.;Разгильдиева М.Б. Правовое убеждение и принуждение: теоретические основы (на примере финансового

законодательства). Автореф. дисс..... канд. юрид. наук. М.. 2012. Попкова Е.С.

Юридическая ответственность и ее соотношение с иными правовыми формами государственного принуждения. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2001; Глаголев П.В. Юридическая ответственность в системе мер государственного принуждения. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Саратов, 2007; ЦыганковаЕ.А. Принуждение как метод осуществления государственной власти. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2010; Лелявин С.В. Поведение, не противоречащее правовым предписаниям, как основание государственного принуждения. Владимир, 2010; Латушкин М.А. Обеспечение законности применения мер государственного принуждения (теоретико-правовой аспект). Саратов, 2011; Головинов В.А. Исполнение государственного принуждения как особый вид правовой формы деятельности. СПб., 2010. Евдокимов С.В.Правовосстановительные меры в российском праве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 1999.

которых входят исследования, рассматривающие государственное принижение в качестве института правового и демократического государства1.

Объектом диссертационного исследования является институт государственного принуждения в современной России, а его предметом -понятие государственного принуждения; меры государственного принуждения, предусмотренные современным российским законодательством, их классификация; актуальные проблемы государственного принуждения в современной России.

Цель диссертационного исследования - теоретико-правовой анализ института государственного принуждения в современной России.

Задачами диссертационного исследования являются:

- подвергнуть анализу основные подходы к объяснению института государственного принуждения, существовавшие в досоветский, советский и современный периоды;

- формулирование авторского определения государственно принуждения;

- определить ценностные основания института государственного принуждения в современной России;

- провести догматический анализ института государственного принуждения в современной России, в том числе классифицировать встречающиеся в законодательстве разнообразные случаи, предполагающие применение государственного принуждения;

- исследовать основные стратегии определения юридической ответственности;

1 См.: Жаренов И.П. Государственное принуждение в условиях демократизации общества. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2006; Магомедрасулов М.М. Особенности принуждения в правовом государстве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2010; Рогов А.П. Особенности государственного принуждения в правовом государстве.Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Саратов, 2013; Третьяк И.А. Конституционно-правовое принуждение в Российской Федерации. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Омск, 2015.

- проанализировать основные аргументы сторонников и противников позитивной юридической ответственности;

- выявить тенденции развития государственного принуждения на современном этапе.

Теоретико-методологическая основа исследования существенным образом опирается на подходы к институту государственного принуждения, существующие в рамках теории государства и права, теории конституционного права, политико-правовых доктринах. В процессе исследования государственного принуждения в современной России использовался, прежде всего, формально-юридический метод, опирающийся на логические приемы работы с законодательным материалом (анализ, синтез, дедукция, сравнение, классификация), технику его толкования, в том числе телеологического и юридического конструирования.

Эмпирической базой исследования послужили положения Конституции Российской Федерации, решения Конституционного Суда Российской Федерации, положения Конвенции о защите прав человека и основных свобод, решения Европейского суда по правам человека, положения федеральных конституционных законов и федеральных законов.

Научная новизна диссертационного исследования состоит в выделении и анализе аксиологической и догматической составляющих института государственного принуждения в современной России; выделении и анализе основных стратегий объяснения юридической ответственности, теоретической критики определения юридической ответственности как «обязанности правонарушителя» и синтезирующей стратегии; анализе возникновения и развития дискуссии о позитивной юридической ответственности, теоретической критике концепции позитивной юридической ответственности.

Основные положения, выносимые на защиту:

1. Государственное принуждение можно определить как уполномоченная деятельность должностных лиц, направленная на реализацию

властных полномочий с целью соблюдения и исполнения правовых актов. Государственное принуждение представляет собой властеотношение государства и субъекта права, характеризующееся асимметричным положением принуждающей и принуждаемой сторон.

2. Государственное принуждение в правовом государстве оправдано, если оно осуществляется в рамках конституционного строя и, в конечном счете, в целях защиты прав человека и тем самым обеспечения общего блага. Государственное принуждение в правовом государстве характеризуется следующими чертами. Государственное принуждение не должно унижать достоинство человека; должно быть соразмерным и обоснованным; иметь законный характер и осуществляться на основании формально-определенных правовых актов.

3. Меры государственного принуждения, закрепленные в действующем законодательстве, многообразны и могут в зависимости от основания применения быть классифицированы на две группы: меры юридической ответственности и меры, не являющиеся юридической ответственностью. Последние в зависимости от целей могут классифицироваться на правовосстановительные меры, или меры защиты; меры процессуально-обеспечительного принуждения; предупредительные (профилактические) меры; меры государственного принуждения, направленные на поддержание общественных потребностей; меры государственного принуждения, направленные на обеспечение функций государства и его институтов.

4. Из конкурирующих в теоретической литературе стратегий объяснения юридической ответственности - как «государственного принуждения» и как «обязанности лица отвечать за правонарушение» («обязанности правонарушителя претерпеть неблагоприятные для него последствия») -приемлемой представляется первая.

Интерпретация юридической ответственности через категорию «обязанность» акцентирует внимание на действиях правонарушителя, который

«обязан претерпевать», и в то же время не описывает реакцию государства на совершение определенного, объявленного государством правонарушающим и поэтому наказуемым, деяния. Логика юридической ответственности состоит не в том, чтобы после совершения правонарушения, т.е. нарушения объявленного государством запрета как пассивной обязанности, воздерживаться от совершения определенного деяния, когда у правонарушителя возникает очередная обязанность, а в том, чтобы описать наступающую реакцию государства на совершенное правонарушение. Для описания ситуации юридической ответственности существенно не описание очередной обязанности правонарушителя, а то, что правонарушение влечет реакцию со стороны государства в виде применения к правонарушителю мер принуждения.

5. Сторонники позитивной юридической ответственности не предоставляют ответа на основной аргумент противников позитивной юридической ответственности. На каком основании одним термином -«юридическая ответственность» - называются одновременно разнокачественные ситуации: и исполнение обязанности как правомерное поведение, и последствие неправомерного поведения, выражающегося в нарушении обязанности. Данные ситуации настолько качественно разные, что не позволяют без ущерба для теории объединить их в пределах одного термина - «юридическая ответственность». Для их обозначения необходимы разные термины, которые автономно существовали в теории до появления представлений о позитивной юридической ответственности - это «обязанность» и «юридическая ответственность», понимаемая как принуждение со стороны государства в качестве реакции на правонарушение.

Без ответа на этот вопрос теоретически обосновывать правомерность выделения позитивной юридической ответственности не представляется возможным.

Теоретическая и практическая значимость исследования.

Материалы и обобщения, полученные в рамках диссертационного исследования, могут быть использованы для дальнейшего исследования проблем института государственного принуждения в современной России. Полученные в диссертации выводы имеют значение для последующего совершенствования правоустановительной и правоприменительной деятельности, а также могут найти применение в процессе преподавания учебных дисциплин «Теория государства и права», «Теория конституционного права» и разработке соответствующих специальных курсов.

В частности, основные положения диссертационного исследования уже используются в процессе преподавания «Теории государства и права», «Истории политических и правовых учений», «Философии права», «Теории государственной власти», ведущихся в Ростовском юридическом институте Министерства внутренних дел Российской Федерации, Таганрогском государственном педагогическом институте им. А.П. Чехова, Таганрогском институте управления и экономики для будущих бакалавров и магистров юриспруденции, а также для аспирантов, обучающихся по специальности 12.00.01 - теория и история права и государства; история учений о праве и государстве.

Апробация результатов исследования. Основные результаты проведенного диссертационного исследования отражены в статьях соискателя, опубликованных в рецензируемых научных изданиях перечня, сформированного Министерством образования и науки Российской Федерации, неоднократно рассматривались в рамках международных, всероссийских и межвузовских конференций, а также в выступлениях перед практическими работниками правоохранительных органов.

Диссертация прошла обсуждение и была рекомендована к защите сектором теории государства и права Института государства и права Российской академии наук.

Структура диссертации. Поставленная проблема, объект, предмет, цель и задачи исследования определили логику и структуру представленной диссертационной работы. Диссертация состоит из введения, двух глав, включающих пять параграфов, заключения и списка используемой литературы.

ГЛАВА 1. ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРИНУЖДЕНИЕ: ТЕОРЕТИКО-

ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ

1.1 Институт государственного принуждения: ретроспективный анализ

Российская правовая система, российская государственность, уникальна. Она проходит особый путь становления, развития, функционирования. Правовые и политические нормы, правовые институты, принципы, ценности развиваются противоречиво, сталкиваясь с влиянием правовых систем иных государств.

Данное обстоятельство обуславливает, в условиях современности, необходимость поиска новых методологических подходов и решений в изучении государственно-правовых явлений в российском государственно-правовом бытии.

очевидно, что эволюционные процессы, сопровождающие развитие национального права нашей страны, оставляют широкий след в истории в виде государственно-правовых памятников. Отечественное законодательство прошлого раскрывает истинный смысл, целостность и логику развития отечественного права. Правовые памятники, создаваемые сегодня, учения о праве и государстве, формирующиеся в историческом и современном культурном пространстве отражают те же процессы. важность понимания и изучения этих вопросов несомненна.

В.Н. Синюков считал, что правовая система нашего государства, являясь неотъемлемой частью общемировой правовой культуры, отражает в своем развитии диаметрально противоположные основы, формирующие правовую доктрину того или иного этапа развития: консерватизм органично сочетается с новаторством, творческая, созидательная роль права, его сущность, как основа правопорядка, перечеркивается идеями об отрицании права как феномена1.

Прогрессивные подходы к осмыслению российского государства и права, особенно в их историческом развитии, безусловно способствуют глубокому пониманию специфики и оригинальности государственно-правовых явлений, их значения, выраженного во влиянии на политическую систему, на процесс эволюции национальной правовой системы.

Полагаем, что необходимость нового методологического прорыва в теоретическом осмыслении генезиса национального права очевидна. И основой такого осмысления, несомненно, станет качественный анализ концепций о праве, о государстве, базирующихся на философских, юридических, социологических, религиозных воззрениях российских исследователей прошлого и современности.

Список литературы диссертационного исследования кандидат наук Штода Иван Сергеевич, 2020 год

С. 50.

3Хачатуров Р.Л, Липинский Д.А. Указ раб. С. 134.

4Кудрявцев В.Н. Правовое поведение: норма и патология. М. 1982. С. 231.

содержания и значения собственного поведения, согласование его со своими правами и обязанностями, своим конституционно-правовым долгом в настоящем и будущем поведении, в то время как ответственность в негативном (ретроспективном) аспекте понимают как ответственность за прошлое деяние, за нарушение требований норм права, которое уже имело место»1.

Н.И. Матузов: «Позитивная ответственность в отличие от негативной, не временная и не принудительная, а постоянная (перманентная), добровольная и глубоко осознанная ответственность личности за свое поведение в настоящем и будущем, за ненадлежащее исполнение своих обязанностей и гражданского долга. Она предполагает не только контроль личности за своими действиями, но и положительную реакцию на контроль общества, государства. Это не что иное, как мера требовательности человека к себе»2.

Как видно, постсоветские определения, по сути, воспроизводят определения позитивной юридической ответственности, сформулированные советскими авторами.

Анализ литературы, касающейся позитивной юридической ответственности позволяет сформулировать следующие положения.

2.1. Те исследователи, которые разделяют представление о позитивной юридической ответственности, понимают и позитивный, и негативный аспекты юридической ответственности как обязанность. Исключением, как мы показали выше, является М.С. Строгович, говоривший о негативной юридической ответственности как о наказании.

В то же время не все исследователи, определявшие юридическую ответственность как обязанность, были сторонниками позитивной юридической ответственности. К примеру, М.Д. Шаргородский, в поздних работах определивший юридическую ответственность через обязанность,

1Витрук Н.В. Указ. раб. С. 31.

2Матузов Н.И. Правовая система и личность. Саратов, 1987. С. 208; Матузов Н.И. Актуальные проблемы теории права. Саратов, 2004. С. 59.

считал, что «ответственность наступает только тогда, когда человек совершает какое-либо деяние», поэтому суждения о позитивной юридической ответственности неприемлимы1. Или С.Н. Братусь, понимавший юридическую ответственность как обязанность, но являющийся одним из критиков позитивной юридической ответственности2.

И, наконец, исследователи, определяющие юридическую ответственность через категорию государственное принуждение, не являлись сторонниками, (точнее были критиками) позитивной юридической ответственности3.

2.2. Один из аргументов сторонников позитивной юридической ответственности заключается в том, что юридическая ответственность -сложна и многогранна, признание же ретроспективного (негативного) ее аспекта и отрицание перспективного (позитивного), является односторонним, обедняет исследование юридической ответственности. «Такая точка зрения (точка зрения, сводящая юридическую ответственность к реакции на правонарушение - И.Ш.), - пишет З.А. Астемиров, - является односторонней, сужает наше представление о весьма сложном и многостороннем правовом институте юридической ответственности»4.

«Разработка вопросов "позитивной" ответственности, - писал П.Е. Недбайло, - поможет нашей партии и государству в укреплении общественной и государственной дисциплины, законности и правопорядка»5.

1 См.: ШаргородскийМ.Д. Основание уголовной ответственности. С. 187 - 189.

2 См.: Братусь С.Н. Юридическая ответственность и законность. Очерки теории. С. 114 -116; Братусь С.Н. О некоторых актуальных вопросах теории права // XXVI съезд КПСС и проблемы теории и государства и права. М., 1982. С. 106.

3 См.: Малеин Н.С. Правонарушение: понятие, причины, ответственность. М., 1985. С. С. 130 - 133; Лейст О.Э. Санкции и ответственность по советскому праву. М., 1981. С. 227 -Лейст О.Э. Методологические проблемы юридической ответственности // Проблемы теории государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. М., 2001. С. 631 - 641.

4Астемиров З.А. Понятие юридической ответственности // Советское государство и право.

1979. № 6. С. 62.

5Недбайло П.Е. Указ раб. С. 52.

Аналогичные, по смыслу и часто по букве, рассуждения можно встретить и у современных сторонников позитивной юридической ответственности. Например, Р.Л. Хачатуров и Д.А. Липинский полагают, что отрицание позитивной юридической ответственности и, соответственно, признание исключительно негативного аспекта юридической ответственности не только «обедняет действительное содержание юридической ответственности», но, более того, является «тупиковым путем», «ограничивая многие научные исследования, что не может не сказаться на качестве законности и правопорядка, на разработке механизма правового поведения»1. Н.В. Витрук считает, что «осмысление позитивной ответственности во всех отраслях права» оказываете влияние на «подъем правосознания и правовой культуры»2.

Мы не можем признать такую линию рассуждений - искусственно наделяющую значимостью позитивную юридическую ответственность, приписывающую позитивной юридической ответственности каких-либо теоретико-методологических функций, - убедительной, тем более, что сами авторы не аргументируют ни многогранность юридической ответственности (многогранность лишь постулируется), ни наличие связи между позитивным пониманием юридической ответственности и уровнем теоретических исследований юридической ответственности и, тем более, качеством законности и правопорядка. Остается непонятным, на каком основании сделан вывод о том, что правомерное поведение, в том числе и выполнение субъектом своих обязанностей, не называемое позитивной юридической ответственностью, как это делают ее противники, влияет на уровень научных исследований и качество правопорядка; каким образом качество правопорядка и уровень исследований повышаются, если обязанность называть ответственностью! Тем более что противники позитивной юридической

1Хачатуров Р.Л, Липинский Д.А. Указ раб. С. 35 - 36.

2Витрук Н.В. Указ. раб. С. 31 - 32.

ответственности не высказывают предложения об отказе исследований обязанности и правомерного поведения. Речь идет о том, что исследование обязанностей и правомерного поведения составляет другой, отличный от юридической ответственности, предмет исследования, а их объединение в рамках одного термина не решает ни одной, до объединения существовавшей, теоретической проблемы.

2.3. Другим аргументом сторонников позитивной юридической ответственности является фиксация того обстоятельства, что термин ответственность употребляется в разного рода официальных юридических текстах не в смысле наказания (государственного принуждения), а как обязанность. Действительно, следует признать, что в ряде случаев - как в советский период (в текстах решений КПСС), так и в современный - термин «ответственность» приближен к категории «обязанность» и не обозначает государственное принуждение (наказание).

На данное обстоятельство обращали внимание и противники позитивной ответственности. Так, С.Н. Братусь отмечал, что в разного рода документах термин ответственность обозначает не только отрицательные последствия для правонарушителя, но и «призыв к повышению сознательности и активности . в выполнении обязанностей», «и для обозначения обязанностей. В этих случая ответственность является синонимом обязанности»1.

Разберем случаи использования термина «ответственность» в Конституции России. В вводной части (преамбуле) Конституции России говорится о том, что многонациональный народ Российской Федерации принимает Конституцию Российской Федерации «исходя из ответственности за свою родину перед нынешними и будущим поколениями». Термин «ответственность» в данном случае, конечно, используется не для обозначения государственного принуждения (наказания).

хБратусь С.Н. О некоторых актуальных вопросах теории права // XXVI съезд КПСС и проблемы теории и государства и права. М., 1982. С. 106.

Иной смысл термина «ответственность» вытекает из всех других случаев его употребления в конституционном тексте. В Конституции России говорится о том, что совершение определенных действий «влечет за собой ответственность» (ч. 3 ст. 41); о законе, устанавливающем или отягчающем, устраняющем или смягчающем ответственность за правонарушения (ч. 1 и ч. 2 ст. 54); о «несении» ответственности за правонарушение (ч. 2 ст. 54); «привлечение» к уголовной ответственности (ч. 2 ст. 122); о правах, обязанностях и ответственности (п. 4 Заключительных и переходных положений); об ответственности за действия (или бездействие), связанные с выполнением служебных обязанностей (п. 9 Заключительных и переходных положений). Как видно, ни один из указанных случаев использования термина «ответственность» не описывается понятием позитивной юридической ответственности, ответственности как обязанности, а в п. 4 заключительных и переходных положений термины «обязанность» и «ответственность» вообще разделены. В этих случаях термин ответственность описывает реакцию на определенное поведение, что характерно для традиционного понимания юридической ответственности.

Анализ текста Конституции России позволяет прийти к выводу о том, что существует единственное исключение из традиционного строгого понимания юридической ответственности не как реакции на правонарушение - это случай использования термина «ответственность» в преамбуле Конституции России.

Случаи нестрогого понимания юридической ответственности, дающие -и это следует признать - некоторые основания для расширения понятия юридической ответственности, можно встретить и за пределами текста Конституции России. Сторонники позитивной ответственности обычно ссылаются на фрагмент решения Конституционного Суда, в котором говорится: «Гражданин и государство в Российской Федерации связаны

взаимными правами, обязанностью и ответственностью»1. В этой фразе, во-первых, между обязанностью и ответственностью стоит разделительный союз «и», не позволяющий считать данные термины синонимами, во-вторых, термин «ответственность» используется не в традиционном смысле -гражданин и государство «связаны» ответственностью.

Таким образом, действительно, встречаются случаи, когда термин «ответственность» используется не в качестве реакции на правонарушение. Такое использование провоцирует исследователей на размывание теоретической строгости в рассуждениях о юридической ответственности, на расширение понятия юридический ответственности за счет включения в него разнокачественных ситуаций.

Однако малочисленные нестрогие случаи использования термина «ответственность», которые могут быть результатом низкой юридической техники, желания авторов придать пафос и дополнительную легитимность собственным текстам, сами по себе как декларации еще не являются аргументом в пользу позитивной юридической отнесенности и деформации теоретической строгости в рассуждениях о юридической ответственности. В этих случаях «необходимо, - как справедливо отмечал С.Н. Братусь, - четко различать, какое содержание охватывается термином ответственность»2.

2.5. Сторонники позитивной юридической ответственности не дают ответа на основной аргумент противников юридической ответственности, не позволяющий называть правомерное поведение - исполнение обязанности-юридической ответственностью.

Этот аргумент, хотя и не в отчетливой форме, высказывался С.С. Алексеевым. По мысли теоретика, не следует объединять в рамках одного устоявшегося и строгого термина - «юридическая ответственность» -«разнокачественные явления, отражающие весь сектор многообразных

1 Пункт 2 Постановления Конституционного Суда России от 20 декабря 1995 г. № 17-П.

2Братусь С.Н. О некоторых актуальных вопросах теории права С. 106.

проявлений в праве социально-политической ответственности. Такое "терминологическое" направление научного поиска может повлечь за собой нивелирование качественно разнородных явлений, нарушение чёткости и стройности всего понятийного аппарата, известные издержки смыслового порядка, а в конечном счете неизбежно привести (и уже привело) к необходимости какой-то новой и притом усложненной терминологии, которая все же разграничила бы, и то, что традиционно именовалось юридической ответственностью, и то, что с точки зрения указанных разработок также назвали юридической ответственностью (например, одно - проспектовой, а другое негативной»1.

Позже этот аргумент, но несколько в иной форме, воспроизвёл и С.Н. Братусь. «Основная ошибка сторонников теории позитивной ответственности состоит в том, что они отождествляют обязанности с ответственностью, забывают о том, что главное - это обязанность, а ответственность - лишь реакция на ее нарушение, реакция на действие, но только противоправное. Если обязанность исполняется в соответствии с ее содержанием и назначением, никакой ответственности не возникает»2

Итак, смысл аргумента, высказанного в разной форме, таков. Во-первых, одним термином - «юридической ответственностью» - называются одновременно: и исполнение обязанности как правомерное поведение (а), и последствия неправомерного поведения, выражающегося в нарушении обязанности (б), которые разными исследователями интерпретируются либо как обязанность (б1), либо как реакция со стороны государства на неправомерное поведение лица (б2). Во-вторых, описываемые ситуации (а) и (б) настолько качественно разные, - это, разумеется, не означает отсутствие связи между ними, - что не позволяет без ущерба для теории объединить их одним термином - «юридическая ответственность», именно поэтому для

1Алексеев С.С. Общая теория права: В 2-х . Т. I. М., 1981. С. 275.

2Братусь С.Н. О некоторых актуальных вопросах теории права. С. 106.

обозначения ситуаций (а) и (б) необходимы разные термины, которые уже автономно существуют в теории, - это обязанность и юридическая ответственность, понимаемая как принуждение со стороны государства в качестве реакции на правонарушение. В свое время Р.О. Халфина высказывала справедливое суждение о том, что широкое понимание ответственности нивелирует специфику юридической ответственности, поэтому возникает потребность в новом термине, обозначающем то, что традиционно включалось в понятие юридической ответственности1.

Заметим, ранее нами уже отмечалась невозможность определения юридической ответственности посредством категории обязанность, но стоит учитывать, что категория обязанность в тех случаях выступала в качестве последствия на правонарушение (б1), т.е. речь шла о традиционной юридической ответственности. Это обстоятельство отличает использование обязанности для интерпретации юридической ответственности в позитивном смысле, когда ее, обязанности, существование, не обусловлено правонарушением. В этом случае различие между обязанностью, существующей в правомерном поведении и необусловленной правонарушением, и государственным принуждением еще более существенно, чем между обязанностью как следствием правонарушения и государственным принуждением, поскольку и то, и другое является следствием правонарушения.

Нам, к сожалению, не удалось обнаружить ответ на вторую часть аргумента. Суждения же о многомерности, многоаспектности юридической ответственности, на основании которых допускается позитивная юридическая ответственность, подаются в качестве априорных и аксиоматичных и сами, в свою очередь, нуждаются в аргументации, которая также не приводится. Кстати, в некоторых случаях, сами сторонники позитивной юридической

1 См.: Халфина Р.О. Указ. раб. С. 317.

ответственности не отрицают, что речь идет о разных случаях, но не объясняют возможность их описания одним термином.

Рассуждения же в стиле: к юридической ответственности как к феномену социальной действительности применим «основополагающий принцип диалектики - рассматривать все явления социальной жизни в их противоречивом единстве и борьбе ... юридическая ответственность едина, а различные формы ее реализации находятся в постоянной борьбе»1. Или что: «Внешняя противоречивость характеристик юридической ответственности обусловлена философским законом единства и борьбы противоположностей»2.

Подобные спекулятивные, сами по себе ничего не подтверждающие, мистические рассуждения о единстве и борьбе противоположностей3 не представляются нам относящимися к сути ответа на аргумент. Кроме того, апелляция к диалектике может показаться неуместной исследователю, изначально не признающего ее в качестве метода познания4. Рассуждения о единстве и борьбе противоположностей в контексте совмещения ответственности как элемента правомерного поведения и ответственности как последствия неправомерного поведения трудно понять, а потому невозможно опровергнуть, оставаясь в пределах формальной логики, а не уходя в спекуляцию.

2.6. Некоторые исследователи с целью обоснования позитивной юридической ответственности отвергают связь между возникновением и смыслом идеологии позитивной юридической ответственности и

1ХачатуровР.Л, Липинский Д.А. Указ раб. С. 35.

2Хачатуров Р.Л, Липинский Д.А. Указ раб. С. 154.

3 Например, Б. Рассел одной из черт мистицизма называл «верой в единство и отказ признать в чем-либо противоположность или различие» (Рассел Б. Мистицизм и логика // Почему я не христианин: Избранные атеист. произведения. М., 1987. С. 43).

4 Критику диалектики см., напр.: Поппер К. Что такое диалектика? // Предложение и опровержение. М., 2004. С. 515; Ивин А.А. Философия науки. М., 2005. С. 192 - 199; Левин Г.Д. Диалектика // Энциклопедия эпистемология и философия науки. М., 2009. С. 182.

социалистической идеологией и, более того, связывают ее с идеологией правового государства.

Анализ советской литературы показывает, что такие рассуждения просто не соответствуют фактам.

Представление о позитивной юридической ответственности, когда индивид перманентно ответственен даже в ситуации его правомерного поведения, не совершения им правонарушения, возникает в коллективистских социальных культурах («коллективистских обществах»), к числу которых относится и социалистическая культура.

На связь идеологии постоянно ответственного индивида с коллективистским типом социальной культуры, для понимания социального значения позитивной юридической ответственности, следует обратить особое внимание. Более того, позитивная юридическая ответственность - составная часть социалистической, коллективисткой вообще, доктрины прав человека.

Дальнейшее изложение материала будет направлено на обоснование данных положений.

Прежде всего, надо заметить, что представление о позитивной юридической ответственности возникли в результате применения в 60-х гг. XX в. представителями советской юридической науки положений о позитивной социальной ответственности, которые к тому времени получили распространение в социалистической социальной философии, что непосредственно подчеркивалось в работах по юридической ответственности. Во всех текстах по позитивной юридической ответственности подчеркивалась прямая связь социализма, социалистического типа личности и позитивной социальной и юридической ответственности в частности. Для иллюстрации этого необходимо привести цитаты из работ того периода.

По мысли Г.В. Мальцева, индивид при социализме не просто удовлетворяет собственные интересы, но и «осуществляет важные

социальные функции»1. Отсюда логично: «При социализме быть юридическим ответственным гражданином - это значит: а) честно, добросовестно, аккуратно выполнять все, что предписано законами государства или основанными на них актами государственных органов; б) быть способным к юридической оценке своих действий, в той или иной определенной законом форме отвечать за последствия своих поступков. Юридическая ответственность гражданина предполагает знание советских законов, понимание принципов и характера социалистической законности, определённый уровень правосознания, правовой культуры»2.

П.Е. Недбайло верно отмечал, что «социализм же основное внимание уделяет активной деятельности людей в строительстве коммунизма, поэтому на первый план здесь выдвигается "позитивное содержание ответственности", которая является одним из главных факторов и стимулов в созидательной работе общества»3.

З.А. Астемиров полагал, что для «развитого социалистического общества» характерен примат позитивного аспекта юридической ответственности над негативным, и что этот примат вытекает из сущности советского общенародного права4.

«Социальная ответственность личности в социалистическом обществе, -писал Б.Т. Базылев, - есть выражение объективной зависимости индивида от общества (коллектива), подотчётность гражданина государству»5. Особое значение позитивной ответственности личности объясняется «как самой

1Мальцев Г.В. Социалистическое право и свобода личности. М., 1968. С. 31.

2Мальцев Г.В. Социалистическое право и свобода личности. М., 1968. С. 31.

3Недбайло П.Е. Указ раб. С. 51.

4 См.:Астемиров З.А. Понятие юридической ответственности // Советское государство и право. 1979. № 6. С. 62.

5 Базылев Б.Т. Указ. раб. С. 25.

природой социалистического общества, характером регулируемых отношений, так и повышением социальной активности личности»1.

Тут следует отметить, что фиксация советскими авторами связи социализма с позитивной юридической ответственностью представляет собой не просто ритуальный словооборот того времени, но адекватную характеристику социалистической социальной культуры, контрастирующей, по мысли советских авторов, с буржуазной индивидуалистской социальной культурой, которая в совою очередь не предполагает позитивный аспект ответственности социальной, в том числе и юридической ответственности. П.Е. Недбайло отмечал по этому поводу, что буржуазная наука и практика, в отличие от социалистической, ограничивается ретроспективным аспектом ответственности2. А с точки зрения Б.С. Эбзеева, «капиталистический общественный строй ... исключает позитивную ответственность личности. Иное положение при социализме»3.

После принятия Основного закона СССР 1977 г. представления о позитивной юридической ответственности получили новый импульс. Конституция 1977 г., как писал, например, Б.Л. Назаров, рубежный этап развития института позитивной юридической ответственности4.

Действительно, в тексте социалистического основного закона 1977 г., можно встретить случаи употребления термина «ответственность» не в традиционном смысле, когда, например, в его преамбуле речь шла о «сочетании реальных прав и свобод граждан с их обязанностями и ответственностью перед обществом», об осознании советским народом своей «интернациональной ответственности».

1 Социалистическая концепция прав человека / Отв. ред. В. М. Чхиквадзе, Е. А. Лукашева. М., 1986. С. 95.

2Недбайло П.Е. Указ раб. С. 51.

3Эбзеев Б.С. Советское государство и права человека. Конституционные вопросы. Саратов, 1986. С. 119.

4Назаров Б.Л. О юридическом аспекте позитивной социальной ответственности // Советское государство и право. 1981. № 10. С. 32.

Нетрадиционное понимание юридической ответственности вытекало из конструирования в социалистическом конституционном тексте отношений органов власти: Совет Министров ответственен перед Верховным Советом (ст. 130); министерства и государственные комитеты ответственны за состояние и развитие порученных им сфер управления (ст. 135); Совет Министров союзной республики ответственен перед Верховным Советом союзной республики (ст. 139); судьи и народные заседатели ответственны перед избирателями и избравшими их органами (ст. 152); Генеральный прокурор ответственен перед Верховным Советом (ст. 165).

Конституция СССР 1936 г. не содержала положений об ответственности (термин «ответственность» в этом конституционном тексте 1936 г. вообще не использовался), потому сторонникам позитивной юридической ответственности приходилось ссылаться не на конституционный текст, а на партийные документы, в которых термин «ответственность» использовался в нетрадиционном смысле. В этом смысле следует признать, что конституционный текст 1977 г. усилил позиции сторонников позитивной юридической ответственности. Это усиление проходило, однако, исключительно в рамка развития социалистической доктрины и социалистической конституции.

К концу 70-х гг. XX в. представление о позитивной юридической ответственности стало настолько распространённым, что позитивная юридическая ответственность включалась в качестве элемента в социалистическую концепцию права человека. Влиятельные авторы говорили о том, что личность ответственна перед обществом, государством, согражданами1. Б.Л. Назаров полагал, что имеются «существенные основания рассматривать конституционные отношения личности и государства как

1 Социалистическая концепция прав человека / Отв. ред. В. М. Чхиквадзе, Е. А. Лукашева. М., 1986. С. 95 - 96; Кудрявцев В.Н. Два мира - две концепции прав человека // Кудрявцев В.Н. Закон, поступок, ответственность. М., 1986. С. 439.

отношения взаимной позитивной ответственности с определенным юридическим аспектом»1.

Можно утверждать, таким образом, что представление о позитивной юридической ответственности сформировалось в социалистической доктрине как разновидность коллективизма, которая отвергала идеологию правового государства с ее принципом об отсутствии ответственности без правонарушения.

2.2 Тенденции развития института государственного принуждения

Модернизация системы социального управления - закономерный и необходимый этап ее развития в истории любых национальных государств. Возникновение модернизационных процессов, как правило, сопряжено с разного рода событиями и явлениями, возникающими в силу действия факторов, задающих их содержание, направленность и результат, а значит и характер правовых, институционально-политических и структурно-организационных изменений в такой важнейшей сфере жизнедеятельности как управление. Смена идеологии, правовых, политических культурных ценностей, законодательного обеспечения, экономических ресурсов, возникновение новых либо трансформация уже имеющихся социальных институтов, как сложившихся в ходе длительного периода развития общества устойчивых форм организации совместной деятельности людей (права, собственности, государства, СМИ, науки, образования и др.), естественно, ведут к замене властно-управленческих практик, и, со временем, и всей юридической и технической инфраструктуры управления. Большую роль здесь играет и формирование

1Назаров Б.Л. Указ. раб. С. 29.

различных структур гражданского общества и даже «перестановка религиозных акцентов»1.

Можно вспомнить, хотя бы, что на рубеже ХУ1-ХУП вв. в западном политико-правовом и духовном пространстве происходят существенные изменения: меняется не много ни мало парадигма государственной власти и управления, способы их легитимации, характер взаимодействия институтов светской и духовной власти, как следствие - теократическое правовое мышление постепенно, но все же уступает формально-рациональному способу не только осмысления, но и конструирования (возникают иные основы «социальной инженерии») властно-правового и управленческого пространства. «Теократические основы западной государственности оказались уже устаревшими для новых веяний, и на смену схоластики приходит светская наука, стремящаяся найти и обосновать принципы организации политической жизни на рациональных началах»2.

Ясно, что такого рода трансформации неизбежно ведут и к изменениям в области методов государственно-правового воздействия на поведение субъектов права, различных социальных, национальных и религиозных групп

1 Например, чтобы понять смысл и специфику системы социального управления в государствах Западной Европы и Северной Америки необходимо обратить внимание на то, как «прорастали» управленческие отношения из весьма сложного симбиоза системы государственного управления в римской империи, институтов римско-византийского права (в изложении глоссаторов и консилиаторов), канонов и принципов христианского мира, достижений европейской государственно-правовой мысли (договорной теории, теории естественного права, юридического позитивизма и др.). Так, К.Г. Доусон отмечает, «за полтора столетия до того, как был написан «Общественный договор», небольшая группа пуританских изгнанников, высадившихся на девственных берегах Новой Англии, подписала настоящий общественный договор, по которому они сами учредили «гражданское государство» и обещали личное повиновение общей воле... Именно на этом базисе была основана первая социальная и управленческая единица - город, так что церковь, школа и городское собрание - все являлись органами одной духовной общности, осуществлявшей строгий контроль за моральной и экономической жизнью своих членов. Эта демократическая теократия с ее напряженной моральной дисциплиной и сильным общественным духом была творческой силой в процессе развития американских институтов власти и управления» (Доусон К.Г. Боги революции. СПб., 2002. С. 116).

2Величко А.М. Запад и Россия: что нас разъединяет и перспективы интеграции // Национальные и провинциальные тренды развития российской государственной власти: монография. М., 2013. С. 192

и, в первую очередь, влияют на принуждение как важнейший способ (форму) осуществления функций власти и управления, а также особый институт влияния на поведение (правовое поведение) субъектов правовой и политической жизни.

В общем же, очевидно, проблема социального управления многоплановая и нуждается в широком гуманитарном (полидисциплинарном) осмыслении. Поэтому в рамках заявленного здесь вопроса ограничимся исследованием места, роли и особенностей государственного принуждения в системе социального управления в условиях правового демократизирующегося государства и нестабильности отечественной правовой системы рубежа XIX-XX столетий.

В отношении имеющих место в специальной литературе подходов к определению понятия «государственное управление» и выявлению институциональной структуры этого явления заметим, во-первых, некоторую общность предлагаемых разными авторами дефиниций; во-вторых, их очевидную ориентацию на право, государство и общество стабильного периода развития, что, конечно же, приводит к нивелированию модернизационной составляющей в природе управленческих и властных отношений1; в-третьих, далеко не всегда выделяемая исследователями элементная структура государственного (и шире - социального) управления охватывает реалии этой сложной сферы, а поэтому, нуждается в уточнении. Правда, в постсоветский период все же наблюдается определенный отход от привычных советских категориальных конструкций,

1 Хотя, в плане научной строгости и ясности формулируемых понятий заслуги советской юридической школы все же неоспоримы. Так, Ц.А. Ямпольская впервые дала явное (с точки зрения правил формальной логики) и полное определение государственного управления, отождествив его с исполнительной и распорядительной деятельностью соответствующих властных структур, формой их подзаконной деятельности, состоящей «в непосредственном руководстве проведением законов в жизнь, проверке исполнения законов и других государственных актов, планировании, учете и контроле и находящей свое юридическое выражение в актах государственного управления (в нормативных актах управления и индивидуальных актах). (Ямпольская Ц.А. Органы советского государственного управления в современный период. М., 1954. С. 48).

когда под государственным управлением, чаще всего, понималась исполнительно-распорядительная деятельность государственных органов.

В частности, уже в последние годы существования СССР, Г.Х. Попов считал, что процесс управления представляет собой «деятельность объединенных в определенную структуру субъектов управления, направленную на достижение поставленных целей управления путем реализации определенных функций и применения соответствующих методов и принципов управления»1, т.е., по сути, предложил общую (лишенную советско-партийного содержания) модель управления, имеющую исключительно теоретико-методологическую направленность.

Через призму «субъект-объектного» воздействия и с позиций системного подхода сущность управления анализирует В.Г. Белов, считающий, что последнее «можно характеризовать как процесс выработки и реализации субъектом управления решений в рамках целенаправленного воздействия на объект для организации и координации его деятельности при функционировании системы»2.

В этом плане, в рамках правового познания и развивающейся теории государственного управления категория «целенаправленное воздействие» представляет интерес в качестве родового понятия по отношению к методу государственно-правового принуждения. Именно такой контекст оказывается эвристически продуктивным для свойственного и советским, и постсоветским научным традициям понимания государственного управления как юридически оформленной деятельности по организации устойчивого и системного взаимодействия разных институтов государственной власти, направленного на достижение планируемых властными элитами (партийными, советскими или «демократическими») результатов, удовлетворение потребностей и реализацию интересов (всего общества, собственных и др.) с помощью конкретных прак-

1Попов Г.Х. Как управлять экономикой. М., 1989. С. 34.

2БеловВ.Г. Управление и общественные отношения. М., 1985. С. 30.

тических воздействий на объекты управления. Таким образом, воля, интерес и ресурсы (юридические, политические, социально-экономические, информационные) являют собой базовые, основополагающие начала и в целом социального и, в частности, государственного управления.

Воля властвующих в конкретных исторических условиях определяет, во-первых, иерархию интересов (личных, государственных, социальных и др.); во-вторых, меры по организационному, юридическому (нормами позитивного права, правовыми обычаями, нормативными договорами и т.д.), экономическому и иному обеспечению; в-третьих, совокупность мер, методов, способов, институтов, обеспечивающих максимально быстрое осуществление интересов, т.е. эффективное достижение запланированных результатов. Отметим при этом, что если «государственная власть создает право по своему усмотрению, использует его как одно из средств воздействия на поведение людей...», то «право превращается в своеобразный инструмент... который его обладатель может использовать как во благо, так и во вред»1.

Доминирующий в советском правопонимании юридический позитивизм (этатизм или «юридический экономизм), ориентирующийся (в марксистско-ленинской трактовке) на волевую теорию права, естественно, предполагал отождествление права и закона, а воля государства была единственным их источником, поэтому государственное управление было правообеспеченным, но не являлось правоограниченным. Система мер государственного принуждения (в такого рода политико-правовом пространстве) не может быть оценена в рамках правового критерия (право тождественно приказу суверена), с позиции законности, и по сути своей сводится к обычному произволу органов государственной власти и управления. Впрочем, в советской юридической науке в отношении системы государственного управления были расставлены иные акценты, задавались другие критерии оценки эффективности.

1 Шапсугов Д.Ю. Теория права и государства. Ростов н/Д, 2001. С. 71

Например, В.Г. Афанасьев, рассматривая социальное управление в качестве антипода «социальной дезорганизации», считает, что именно имеющие достаточный уровень эффективности системы социального управления позволят стабилизировать (а точнее, относительно стабилизировать - И.Ш.) любую (политическую, правовую, экономическую и др.) систему, «сохранить ее качественную определенность, поддержать динамическое равновесие со средой, обеспечить совершенствование системы и достижение того или иного полезного эффекта»1. Такого рода исследования наводят на мысль о неком «скрытом» использовании методологического потенциала современной синергетической теории в государственно-правовом познании еще в рамках диалектико-материалистического монизма.

В целом, обобщая наработки советской юридической науки в системе государственного (о социальном управлении, за редким исключением2, в силу имеющего место государственного строя тогда не принято было говорить, тем более писать на уровне официального правоведения) управления, Г.В. Атаманчук выделяет несколько основных характеристик последнего:

1) государственное управление - это деятельность государственных органов исполнительно-распорядительного характера;

2) государственное управление - это деятельность подзаконная и государственно-властная;

3) по своему содержанию государственное управление - это деятельность организующая, направленная на практическое исполнение законов;

4) государственное управление - это деятельность специально выделенных органов государства - органов государственного управления 3.

1Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание, управление. М., 1981. С. 25-26.

2 Вышедшая, правда уже в перестроечный период, монография Р.О. Халфиной «Право как средство социального управления» является тому примером. (См.: Халфина Р.О.Право как средство социального управления. М.. 1988.)

ъАтаманчук Г.В. Государственное управление: проблемы методологии правового исследования. М., 1975. С. 14.

В настоящее время, в контексте очевидного (за последние два десятилетия) теоретико-методологического плюрализма многие аспекты социального управления, в частности, его модернизационная составляющая, влияние института государственного принуждения исследуются в ином эвристическом ракурсе, приближенном к историческим, юридическим, политическим и экономическим реалиям.

Так, Ю.А. Тихомиров считает, что по мере нарастания социальной ориентированности государства (в силу постепенной, медленной реализации ст.7 Конституции Российской Федерации) происходят существенные изменения в объеме, содержании и методах управления1. В научный оборот вводятся такие категории, как «правоуправленческая деятельность», «правоуправленческая форма государственной деятельности», что позволяет выстроить иные не только в теоретическом, но и в практическом планах модели отношений «государства - государственной власти - социального управления -государственного управления - права - общества, человека».

Кроме этого, в концептуальном измерении изучаемого вопроса обращаем внимание на выделяемые Ю.Н. Стариловым виды социального управления:

1) государственное (управление в области организации и функционирования государства, в том числе государственной исполнительной власти);

2) местное (муниципальное управление, местное самоуправление, коммунальное управление);

3) общественное (управление в общественных объединениях и некоммерческих организациях);

4) коммерческое (управление в коммерческих организациях)2

В этом плане, можно говорить о многоуровневом едином социально-управленческом пространстве, т.к., очевидно, что и в юридическом, и в институционально-организационном измерениях последнего прослеживается

хТихомиров Ю.А. Управление на основе права. М., 2007. С. 68 - 70.

2СтариловЮ.Н. Курс общего административного права: в 3 т. Т.1. М., 2002. С. 145.

явная взаимосвязь всех выделенных Ю.Н. Стариловым типов социального управления.

Однако такого рода классификация позволяет рассмотреть и оценить виды социального управления в современном политико-правовом пространстве на основе степени и характера государственного принуждения (юридической возможности применения этого метода государственного воздействия), различающихся в каждом из указанных выше разновидностей управления в демократизирующемся государстве и обществе.

В теоретико-методологическом плане это важно для понимания и оценки качественных изменений государственного принуждения (воздействия) в системе управленческих по своим функциям и властных по своей природе отношений, изменений, связанных с комбинаторикой властных институтов государственной власти в переходном правовом и политическом пространстве, ее авторитетом, а, следовательно, типом и уровнем легитимации, влиянием, силой и т.п. Нельзя забывать и то, что управление обществом, обеспечение общественной дисциплины, законности и правопорядка осуществляется с помощь активных способов целенаправленного воздействия со стороны разных субъектов социального управления на правосознание граждан, их уровень правовой культуры.

Нуждаются в корректировке и некоторые имеющие место в современной литературе подходы к структуре системы социального (государственного, местного, общественного и др.) управления. Например, Г.В. Атаманчук предлагает выделять в системе управления три элемента: субъект управления, создаваемое и реализуемое им управляющее воздействие, объекты воздействия в виде деятельности организаций, коллективов, отдельных граждан, в том числе и входящих в состав субъекта управления1. Признавая логичность и обоснованность такой позиции, полагаем возможным уточнить такую наиболее «расплывчатую» в содержательном отношении категорию, как «управляющее

1 Атаманчук Г.В. Теория государственного управления. М.. 2005. С. 240.

воздействие» и представить ее в качестве совокупности следующих элементов социального управления:

1) ресурсы (правовые, властно-силовые, административно-организационные, материальные и т.д.)

2) процедуры (методы убеждения, меры принуждения, способы стимулирования и др.)

3) ценности (справедливости, правового порядка, идеи свободы, неотчуждаемых прав и свобод человека и др.)1.

Такого рода «расшифровка» понятия «управляющее воздействие», его конкретизация позволит содержательно расширить изучение специфики института государственно-правового принуждения, особенно, что касается его природы в переходный период, в условиях межтипового состояния национальной правовой системы, государственно-правового (политического) режима.

Вообще, обращение к особенностям государственно-правового режима, определяющим его параметрам (уровень политического участия масс, ценности и приоритеты властных элит, особенности правовой институционализации политических интересов и соответствующих им форм и способов осуществления власти 2), позволяет выделить две основные системы властно-управленческих отношений: мобилизационную и эволюционную. Каждая из них задает в полной мере конкретные императивы, принципы и цели действия института государственного принуждения, определяет его юридические основы и пределы.

1 Отметим, что юридико-аксиологическая проблематика «красной нитью» проходит через западные и отечественные правовые учения, по большому счету, на протяжении всей истории их становления и развития. Однако особое значение здесь имеет дискуссия между сторонниками естественно-правового подхода и позитивистами (нормативистами). Так, Г. Кельзен, ратуя за «чистоту» правоведения критикует юснатуралистов за свойственное им смешение собственно юридических и моральных ценностей. В частности, речь идет о понятии «справедливость», которое по логике Кельзена и других позитивистов есть моральная, а неправовая оценка и властных отношений, и процесса управления, и действующего законодательства (См.: Чистое учение о праве Ганса Кельзена. Вып. 1. М., 1987.; Вып. 2. М., 1988.)

2 Подробнее об этом см.: Мордовцев А.Ю., Хоменко С.М. Особенности политико-правового режима модернизирующейся России. Берлин, 2012.

Гипертрофированное развитие институтов государственной власти и управления, ее стремление если не «поглотить», то, по крайней мере, поставить под жесткий контроль все иные сферы социального управления, т.е. расширить (либо постоянно расширять) социальное пространство использования мер государственно-правового принуждения, сделав последнее исключительно важным инструментом для управленческого воздействия на разнообразные общественные отношения присущи мобилизационной модели, основными видами которой (как показывает в начале XXI в. опыт развития власти и управления многих государств) являются этатизация, либерализация (например, в России с 1861 по 1881 г. и в 90-х годах ХХ в.), советизация и др.

Отметим, что классическое осмысление мобилизационной системы организации и функционирования властных и управленческих институтов в национальном государственно-правовом пространстве, чаще всего, представляет ее как форму вынужденного и ускоренного развития общества в условиях дефицита необходимых управленческих (как правило, правовых, политических, материальных, интеллектуально-информационных и др.) ресурсов, что, естественно, стимулирует субъектов управления к своего рода компенсации этого недостатка с помощью принудительно-силовых (причем, легальных) форм государственной деятельности. Ранее привычные, возникшие в ходе эволюции социально-правовые институты общественной саморегуляции (в российской государственно-правовой истории к таковым следует отнести традиционные институты общинного самоуправления1, управление в РПЦ до петровского (синодального) периода и др.) вытесняются, а метод государственно-принудительного (административного) воздействия в области управления становится доминирующим.

В отношении современного периода развития национального права и государства можно согласиться с теми авторами, которые отмечают, что «ци-

1 Подробнее об этом см.: Кавелин К.Д. Взгляд на русскую сельскую общину // Кавелин К.Д. Наш умственный строй. М., 1989. С. 95-123.;Тенишев В.В. Правосудие в русском крестьянском быту. М., 2011.;Лешков В.Н. Русский народ и государство. СПб., 2004. и др.

вилизационный процесс сужения сферы действия органической власти, самоуправления, саморегуляции общественных взаимосвязей, разложения многих социальных структур, где эта власть осуществлялась, явление во многих отношениях необратимое. Наступила эра организаций и организационной власти с ее изощренным рациональным инструментарием управления в условиях массового индустриального и постиндустриального общества. Даже то, что сегодня мы называем самоуправлением, например, муниципальным самоуправлением, самоуправлением общественных объединений, трудовых коллективов и т.д., есть в действительности управление через соответствующую организацию. Сферу властеотношений покидают спонтанность и импровизация, они уже не пользуются доверием в связи с их возможным несовпадением с императивами организационной власти»1.

С другой стороны, тот же исследователь полагает, что «современный кризис власти и авторитета является, скорее всего, следствием неудачной «заорга-низованности» и «сверхрегуляции» общественных отношений. Нарушена мера их рационализации»2. В этом плане, конечно, можно признать его правоту по отношению, например, к процессам демократизации отечественного политико-правового пространства конца 80-х - начала 90-х годов ХХ в., когда, как представлялось это тогда реформаторским силам, необходимо было реформировать прежние законодательные (рационализированные на партийно-советской основе) формы управления обществом и перейти, что называется, к внедрению в «ткань» российской политической и правовой жизни демократические, самоуправленческие принципы и ценности, фиксации которым препятствовал крепкий (и ранее легальный, но потерявший в начале переходного периода свою легитимность) институт государственного принуждения.

1Мальцев Г.В. Право и политика в контексте теории власти / Право и политика в современной России. М.. 1996. С. 24.

2 Там же. С. 25.

Прежние же субъекты власти и управления (в свою «историческую очередь», как в октябре 1917 г. их предшественники), их принудительные, а иногда и репрессивные методы реализации государственных функций стали естественным тормозом на пути новой идеи переустройства общества, государства и права. В целом же, с начала 90-х годов в России столкнулись две разновекторные по своей сути модели (системы) организации власти и управления1. Отметим, что любая политико-правовая, социальная, экономическая, духовная реформа может иметь болезненный характер, а любое обновление вызывает сопротивление, поэтому обе стороны неизбежно прибегают к широкомасштабному (правовому или внеправовому) принуждению, когда может игнорировать при этом режим верховенства права, важность сохранения правового порядка, прав и свобод человека и гражданина и др.

В событийном плане здесь можно вспомнить и агрессию ГКЧП (неудачная попытка исключительно принудительного решения серьезнейших государственных проблем), и действия первого Президента Российской Федерации осенью 1993 г. (Указ Президента Российской Федерации от 21 сентября 1993 г. № 1400). «Как известно, деятельность Съезда народных депутатов и Верховного Совета РФ была прекращена вопреки тексту Конституции. И здесь сразу возник острый практический вопрос о расхождении закона и права.

В.Н. Кудрявцев, анализируя причины ослабления авторитета государственной власти, падение уровня легитимности ее институтов уже в новой России, утверждает, что «одной из причин... можно полагать, является состояние

1 Эта ситуация, к сожалению, только в последние годы (за исключением некоторых монографий и статей) в юридической литературе стала рассматриваться на фундаментальном теоретико-методологическом уровне. В частности, В.Н. Синюков пишет: « «Общечеловеческая» либеральная доктрина есть своеобразная мимикрия классового подхода в современных условиях. Многие теоретики были готовы правовую культуру России, не успевшую толком завершить советский этап жизни, снова погрузить в новую интернациональную форму, за абстрактным рельефом которой вновь на определенное время скрывалась бы проблематика отечественной правовой государственности и правопорядка. Шанс к реальной альтернативе в отечественном правоведении и еще более - к правовой политике государства во многом был упущен в пореформенный период» (Синюков В.Н. Российская правовая система. Введение в общую теорию. М., 2010. С. 62).

общей и политической культуры населения, в частности, такой ее элемент, как готовность к новому, к решительным и бескомпромиссным изменениям. Есть ли у нас такая готовность?» 1. Он считает, что «скорее она только лишь создается. Многое мы делаем непродуманно и неполно» 2. Более того, очевидно, что и сама «реформаторская» власть уже изрядно запуталась в продекларированном в начале 90-х гг. курсе.

Вообще, мобилизационная система властных отношений и управления может быть присуща как переходному государству, так и государству, типологическая определенность которого не вызывает никаких сомнений. Модернизация же системы социального управления в рамках мобилизационной модели неизбежно основана на широкомасштабном либо «завуалированном» (что свойственно, например, пришедшим к власти в России в начале 90-х годов «демократическим элитам») реализации принципа этатизации общественных сфер и отношений. На уровне правового сознания (его различных уровней) получает отражение процесс взаимопроникновения, а иногда и слияния государственных и общесоциальных ценностей, интересов3. В общем же, по-другому и быть не может: при ограниченности иных ресурсов только опирающаяся на эффективный, надлежащим уровнем организованный институт государственного принуждения воля властвующих элит может привести к ощутимым результатам в условиях кризисов (системных или политических, эконо-

1Кудрявцев В.Н. Преступность и нравы переходного общества. М., 2002. С. 136-137.

2 Там же. С. 137.

3 Например, в юридической литературе такого рода ситуация выражена в дискуссии о соотношении категорий «публичный интерес» и «государственный интерес», когда, одними авторами, публичный интерес понимается как «жизненно необходимое состояние больших социальных групп (включая общество в целом), обязанность по реализации (достижению, сохранению и развитию) которого лежит на государстве» (Тотьев К.Ю. Публичный интерес в правовой доктрине и законодательстве // Государство и право. 2002. № 9. С. 25.); тогда как другие исследователи подчеркивают, что понятие «публичный интерес» нельзя трактовать исключительно как интерес государства, т.к. публичный интерес являет собой общесоциальный интерес, поэтому он поддерживается и защищается не только государством, но и институтами гражданского общества (Тихомиров Ю.А. Административное усмотрение и право // Журнал российского права. 2000. № 4. С.76.). Ясно что при мобилизационной стратегии развития права и государства вряд ли целесообразно и корректно связывать публичный интерес с гражданским обществом.

мических и др.) и, как правило, связанных с ними идей быстрого (а, часто и радикального) переустройства национального мира. Плюрализм в сфере социального управления, как и правовой плюрализм (предложенное Дж. Джиллиссеном в 1971 г. различение «действующего права» и «государственного права») не может иметь место в мобилизационной системе властных отношений, т.к. имеет для нее разрушительный характер.

В рамках исторического аспекта вопроса можно выделить важное с точки зрения понимания природы мобилизационной модели власти и управления в России различение категорий «закон» и «покон», которые, чаще всего, в специальной литературе рассматриваются в качестве тождественных1, но, на наш взгляд, все же, имеют некоторые различия. Так, Р.А. Ромашов пишет: «В качестве коренного для «закона» и «покона выделяется слово «кон». Кон -начало и одновременно предел, граница и вместе с тем определенное место в известных в известных границах»2. Однако «приставка «по», в отличие от «за», придает слову ПОбудительный смысл, «Повод поступать тем или иным образом». При этом Побуждение само по себе не является обязательством и обеспечивается не принудительными (карательными ), а стимулирующими (поощрительными) мерами»3.

Таким образом, только закон - обязателен и только за этой формой права стоит институт государственно-правового принуждения, «покон» же в отечественной социально-правовой традиции имеет управомочивающую природу, побудительные (в отношении субъекта права) свойства. В этом плане, при мобилизационной системе властных и управленческих отношений доминирующим является «режим закона» (не путать с «законностью»), имеющий ограничительный и разрешительно-запретительный характер, тогда как

1 «Закон и покон есть порядок, которому человек должен подчиняться в своих действиях» Сергеевич В.И. Лекция и исследования по древней истории русского права. М., 2004. С. 1112.

2Ромашов Р.А. Русское право: закон, правда, указ // Наш трудный путь к праву: Материалы философско-правовых чтений памяти академика В.С. Нерсесянца. М., 2006. С. 350.

3Ромашов Р.А. Указ. раб. С. 351.

«режим покона», ориентированный на личное правовое усмотрение (систему правомочий) и, соответственно, разного рода (создаваемые властными элитами) юридические стимулы поведения лиц либо вообще элиминируется из национального правового пространства, либо имеет крайне ограниченный характер, касается узкого сектора общественных отношений.

В этом контексте объяснимо очевидное усиление значимости «указного права» (путем постепенного вытеснения норм обычного права из исторически сложившегося института правового регулирования) в России начала ХУШ в., ориентирующегося исключительно на институт государственного принуждения, а значит на укрепление института юридической ответственности, развитие иных видов силового воздействия управленческого аппарата на жизнедеятельность подданных и т.п. Собственно, именно замена обычного права указным быстро (в период петровских преобразований) привела к почти что абсолютному разрыву «государева» (или государственного) права со сложным (плюралистическим) институтом правового регулирования Московского государства (мнение о конституционно-правовой специфики которого уже приведено в первом параграфе работы). Указное право имперского образца в России (по крайней мере до второй половины XIX в.) было несовместимо ни с обычными правовыми установлениями, ни с нравственными регуляторами жизни большинства российских подданных.

Согласимся с мнением В.Н. Латкина, считающего, что «... законодательство имперского периода, порвав всякую связь с обычаем и являясь или плодом, так сказать, чисто теоретических соображений отдельных лиц, или же, будучи сколком с иностранного законодательства, усвоило себе вполне реформаторский характер»1 и отметим, что «реформаторский характер», здесь следует понимать в смысле изменения, модернизации в целом, эволюционной модели властных отношений Московского царства на мобилизационную

1Латкин В.Н. Учебник истории русского права периода империи (ХУШ-Х1Х вв.). М., 2004. С. 4.

имперскую систему управления и государственно-правового строительства. Значение же института государственно-правового принуждения, его видов и форм, при этом, существенно менялось.

Видимо, не случайно и то, что на рубеже Х1Х-ХХ вв. русская интеллигенция «сокрушалась по поводу того, что в отечественной литературе не было ни одного трактата о праве, который бы имел общественное значение. Такого рода трактаты существуют у англичан («О гражданине», «Левиафан» Гоббса; «Патриарх» Фильмера), французов («Дух законов» Монтескье; «Общественный договор» Руссо), у немцев («Философия права» Гегеля, «Обычное право» Пухта)»1.

В свою очередь, Б.А. Кистяковский, считал, что ошибка русской интеллигенции заключалась в том, что она воспринимала право не как правовое убеждение, а как принудительное правило. Хотя, такого рода ситуацию вряд ли следует называть «ошибкой», т.к. это «правопонимание» суть в полной мере объективное проявление этатистско-мобилизационного правового сознания, содержание и вектор развития которого определены реалиями национальной государственно-правовой жизни, по крайней мере, с начала XVIII в.

Тем не менее, близкий по основным своим взглядам таким представителям юридического позитивизма в России как Г.Ф. Шершеневич и П.И. Па-лиенко,Н.М. Коркунов писал: «С прогрессом общественной жизни право стремится к возобладанию над силой и пользуется ею, насколько она является пригодным средством для осуществления права. Но право может обойтись и без принуждения, и не всякое право осуществимо через принуждение»2.

Скрупулезный же анализ идей Н.М. Коркунова, П.И. Новгородцева, И.А. Ильина, иных представителей отечественной юридической школы второй половины Х1Х-начала ХХ вв. убеждает в том, что важнейшей смыслооб-разующей идеей у этих мыслителей являлся поиск оптимального соотношения

1Кузнецов Э.В., Сальников В.П. Наука о праве и государстве. М., 1999. С. 387.

2Коркунов Н.М. Указ. соч. С. 102.

права, института государственного принуждения, правомочия и правовой свободы субъектов правовых отношений, начал правового поведения лиц и их обязанности подчиняться «обязательной силе норм права», которая (правда, только по мнению сторонников этатического позитивизма) «имеет всегда одно основание: веление государственной власти»1.

Таким образом, стратегия модернизации властно-управленческих отношений в условиях мобилизационной системы ориентируется на государственно-правовое принуждение как основной метод реализации функций государства, что, кроме уже описанного выше, предполагает свое институционально-правовое выражение и в процессах централизации государственной власти и формировании адекватной для этого варианта осуществления власти и управления модели местного самоуправления (местной власти)2.

Эволюционная (эволюционно-традиционная) модель системы властных отношений и, соответственно, социального управления является принципиально иным вариантом их развития, поэтому предполагает другие юридические формы, политические и экономические основания модернизации властно-управленческих отношений. Эта модель генетически свойственна англосаксонскому социально-культурному ареалу и в меньшей степени - романо-гер-манской политико-правовой традиции. Причем, такая модель формирования и функционирования институтов государственной власти и управления в национальном правовом пространстве совершенно не случайно возникла и имеет место быть в Англии и странах англосаксонской традиции.

хШершеневич Г.Ф. Общая теория права: В 4 т. М., 1910. Т. 1. С. 300.

2 В отношении последней отметим, что для мобилизационной системы властно-управленческих отношений характерно либо отсутствие самоуправления на местах (юридически и фактически), например, принцип организации «советов сверху до низу», либо крайне ограниченная компетенция формируемых управленческих структур (земская модель в России второй половины Х1Х-начала ХХ вв.), либо наличие институтов самоуправления со значительным «государственным участием» в их организации и функционировании (европейская континентальная модель, иберийская модель, разного рода смешанные формы осуществления местной власти).

Так, еще славянофилы середины XIX в. (И.В. Киреевский, К.С. Аксаков, А.С. Хомяков и др.) явно симпатизировали Англии, подчеркивая устойчивость и традиционализм ее институтов, известный политико-правовой консерватизм этой островной державы. Представители этого направления российской государственно-правовой мысли хотя и считали, что Россия не может быть идентифицирована как вполне европейское государство, но выражали мнение о важности «английского примера правового и политического эволюционизма», сохранения преемственности в правовой и политической жизни государства.

Эволюционная модель власти и управления в славянофильско-почвенни-ческой трактовке включала принцип «естественного отбора» правовых и политических институтов и институтов, которые должны возникать и развиваться в силу наличия собственно национальных интересов, постепенно адаптироваться к изменяющимся потребностям социума. Применительно к отечественному опыту вершиной эволюции системы власти, управления, правовой системы, общественной нравственности должна стать реализация идеи К.С. Аксакова: «Внешняя правда - государству, внутренняя правда - Земле; неограниченная власть - Царю, свобода мнения и слова - народу». «Государство -власть внешняя, сила, охраняющая Землю, «дело государство»1. В целом же, идеальным способом сосуществования государства (правящих элит, государственного аппарата) они считали состояние взаимного невмешательства.

Конечно, многие наработки славянофилов и почвенников в области права, государства и общества представляли собой яркий пример идеализации отечественной системы власти, управления, права, с одной стороны2, и российского социума (соборность, выраженные тенденции слияния права и нравствен-

1 Аксаков К. Записки о внутреннем состоянии России // Теория государства у славянофилов. СПб., 1898. С. 24-27.

2 Правда, только в привычном сейчас формально-юридическом, позитивистском контексте можно согласиться с мнением А.Д. Градовского, считающим, что славянофилы не только отрицают «западные формы», «но они идут гораздо дальше: они отрицают необходимость форм вообще. Их политическое учение есть теория юридически бесформенного государства, государства «по душе», государства построенного на одних нравственных началах» (Градовский А.Д. Сочинения. СПб., 2001. С. 464)

ности и т.п.), с другой. Однако сформулировав уже к 80-м годам XIX в. своеобразную теорию «анархического монархизма», славянофилы представили национальный вариант эволюционной системы властных отношений, показав социальную (религиозно-нравственную) значимость государственно-правового принуждения, особо отметив допустимые (с позиции справедливости, нравственности, обычая) границы действия этого института.

Собственно, в этом плане, и следует оценивать их позицию в отношении закона (инструмента государственно-правового принуждения) и обычая (регу-лятивно-традиционной основы жизни социума). «Формализм исчезает все более и более. Пожимай плечами, болонский юрист! Право перестает быть достоянием школяра и делается достоянием человека.»1.

Славянофилы в середине XIX в. наиболее близко подошли к пониманию сущности обычая вообще и правового обычая в частности. Закон, по природе своей не может учесть все многообразие общественных отношений, оригинальность и, возможно, уникальность конкретной правовой ситуации, тогда как именно обычай способен разрешить такую сложную юридическую дилемму, как соотношение нормативного и индивидуального в институте правового регулирования.

Кроме этого, закон всегда основан на силе (или возможности ее применения) государственного принуждения, а именно - страхе перед возможным наказанием, так как закон «не может всегда выражать убеждения всего народа. Обычай же не нуждается в государственном институте реализации, поскольку он является неотъемлемой частью его жизни. Следование обычая является свободным, без какого-либо государственного давления»2.

Поэтому и возможная модернизация системы власти и социального управления должна идти по пути разделения (но при особом, «соборном» сосуществовании) государственного (политического) и народного (земского, ду-

хХомяков А.С. По поводу Гумбольдта // Хомяков А.С. Всемирная задача России. М., 2008. С. 672.

ховно-христианского), а, значит, при жестком различении сфер действия, компетенции, регулятивно-охранительных возможностей, института обеспечения закона и национального (в понимании славянофилов всего правового) обычая. В целом же, можно сказать, что славянофилы достигли существенных результатов в исследовании принципов и форм правового плюрализма в России (важная юридико-антропологическая и юридико-этнологическая проблема), его сопряженности с развитием и функционированием институтов социального управления, включая административные, правоохранительные и социально-религиозные аспекты.

Обобщая их государственно-правовые идеи следует отметить, что, во-первых, рассматривая допетровское социально-правовое пространство они выделяли два не просто сосуществующих, но и органичных друг другу правопорядка: этатистско-монархический, основанный на законодательной и исполнительной воле монарха, властных элит (выраженной и проводимой через позитивное право и обеспеченное институтом государственного принуждения) и народно-обычный, связанный с исторически возникшими в ходе длительного социального общения и обязательными к исполнению в силу высокого уровня их легитимности, регулирующими и охраняющими принятые в обществе отношения обычаями, традициями, ритуалами, выражающими представления широких слоев населения о порядке, справедливости, желательных и допустимых вариантах правового и иного поведения субъектов. Идеал эволюции этих видов правового порядка они усматривали в сохранении их «самости», «соработничества» как важнейшего условия обеспечения и сохранения национального политико-правового баланса.

Заимствуя современные категории, можно отметить, что укрепление народно-обычного правопорядка при сохранении сильного в политическом и правовом отношении государства есть ничто иное как российский способ

формирования институтов гражданского общества1 (в том числе и видов негосударственного социального управления: местного самоуправления, общинного управления, управления в общественных объединениях, в Русской православной церкви и т.п.), но не в западном, «протестном» его представлении, а, скорее, в субсидиарном (по отношению к государственной власти) плане. Наличие таких отношений между социумом и государством должно было привести к минимизации государственного принуждения и насилия, обеспечило бы границы государственно-правового принуждения и охраны2.

Примерами успешной модернизации системы власти и управления в России, имевшей место в рамках эволюционной модели развития национального политико-правового бытия, славянофилы считали создание института Земских Соборов, принятие Соборного Уложения в 1649 г., учреждение патриаршества в 1589 г.

На более реалистических, в смысле, приближенных к российской правовой и политической жизни России (особенно в послепетровскую, имперскую эпоху) позициях, стояли иные представители российской консервативно-правовой мысли второй половины XIX-начала XX вв. Так, применительно к уже упомянутой выше Англии М.Н. Катков писал: «Английские горожане, напротив, добровольно отказываются от права избирать городских чиновников и предоставляют это право короне. Они люди практические и дорожат только

1 Которое, конечно, по ряду своих характеристик отличается от западных аналогов. Хотя, Г.В.Ф. Гегель отмечал: «Гражданское общество есть дифференция, которая выступает между семьей и государством, хотя развитие гражданского общества наступает позднее, чем развитие государства; ибо в качестве дифференциионо предполагает государство, которое оно, чтобы пребывать должно имеет перед собой как нечто самостоятельное. В гражданском обществе каждый для себя цель, все остальное для него ничто. Однако без соотношения с другими он не может достигнуть своих целей во всем их объеме (курсив мой - И.Ш.).. ». (Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.. 1990. С. 228.)

2 В рамках понятийного анализа, отметим, что, например, Ж.И. Овсепян в полной мере справедливо считает, что и «государственно-правовое принуждение» и «государственно-правовая охрана» включены в более широкую категорию «государственно-правового воздействия», включающую и правовое ограничение, и правовое стимулирование, и правовое поощрение. (Подробно см.: Овсепян Ж.И. Государственное принуждение как правовая категория (теоретическая формула отношения принуждения к государству и праву) // Государство и право. 2007. № 12. С., 6, 12.).

теми правами, которые приносят действительную пользу. Они сами просят, чтобы должности, избирательные по закону, были замещаемы чиновниками по назначению правительства...»1. Применительно к России второй половины XIX в. русские консерваторы (мнения и оценки которых далеко не всегда совпадали в деталях) в большинстве своем были согласны с тем, что:

1) сохранение монархического правления есть условие законности, правового порядка, политико-правового прогресса (но через эволюцию базовых институтов национальной государственности), стабильности в сфере межнациональных отношений2;

2) опасность для отечественного государства, права, экономики таят любые формы мобилизационной системы власти и управления, субъекты которой будут в режиме «шоковой терапии», не взирая на дефицит ресурсов (юридических, социально-экономических, ценностных и др.,) руководствоваться исключительно идеей тотального переустройства общества, а сложившийся ранее институт государственно-правового принуждения выйдет за допустимые рамки и станет по отношению к социуму «государственным насилием» (К.П. Победоносцев не случайно увидел мобилизационные мотивы в реформах Александра II и деятельности российских реформаторов второй половины XIX - начала ХХ вв. по «ломке» государственного строя3);

3) исторический опыт развития российской государственности убеждает в том, что самодержавие в России, как это не парадоксально звучит в рамках либе-

1 КатковМ.Н. Идеология охранительства. М., 2009. С. 40-41.

2 «Или самодержавная власть законного императора (со всеми минусами существовавшей власти), или сползание в беззаконие и самодержавие крайних революционеров». (Лавров В.М. Имя Россия В.И. Ленин. Исторический выбор 2008. М.. 2008. С. 74.)

3 «Видел, как задумали они увенчать всю эту сеть венцом Французской Конституции. Я не мог утерпеть и восстал всей душою против их плана. Я в 1881 г. помешал Конституции» (См.: Письма К.П. Победоносцева С.Д. Шереметеву// Документы русской истории. Вестник архива Президента РФ. 1996.№ 6.) Кроме этого, весьма показательна его работа «Великая ложь нашего времени», в которой такие его суждения, как «Одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, та. идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной» (Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени /Победоносцев К.П. Сочинения. СПб., 1996. С. 284).

рального политико-правового или социалистического мировоззрения, является гарантом нормального (эволюционного) развития институтов самоуправления и иных видов социального управления (включая, даже политические партии возникшие в стране в начале ХХ в.)1. Государственно-правовой институт принуждения и охраны в самодержавном политическом пространстве как раз и обеспечивает общественное самоуправление (т.е. иные, негосударственные виды социального управления) от бюрократии, аристократических слоев и др.

Несколько позже И.А. Ильин обстоятельно подошел к вопросу ценностно-интеллектуальных ресурсов модернизации власти и управления. В частности, государство, а, соответственно, и государственное управление, И.А. Ильин понимал, прежде всего, как властно-повелительную и обязательно-принудительную организацию соответствующих институтов, которые всегда должны строиться по типу учреждений. Однако этот русский правовед и философ признает важность включенности в государственно-правовую жизнь корпоративных форм организации и общественных отношений, а, значит, и принципы самоуправления в самых разных (негосударственных) сферах национального политико-правового бытия. В этом плане, и он связывал устойчивое развитие российского государства исключительно с сохранением традиционного диалога между институтами государственного управления и иными видами социального управления. Поэтому ясен сформулированный им вопрос: .есть ли у права такая сторона, которая никоим образом не терпит методологически сближения или тем более отождествления его с силой?2 Тем более что сам Ильин считал, что право может пониматься как правда, отражающая высшую

1 «В Московской Руси и самодержавие, и самоуправление неизменно поддерживали друг друга. в наш XVIII век отсутствовало и самодержавие и самоуправление. Самодержавие, восстановленное Императором Павлом Первым, привело к возрождению самоуправления при Императоре Александре Втором. Политической организацией народа, на его низах, было самоуправление, как политической же организацией народа в его целом было самодержавие» (Солоневич И.Л. Народная монархия. М.. 2003. С. 63, 64).

2Ильин И.А. Понятие права и силы // Ильин И.А. Путь к очевидности. М.. 1998. С. 854.

справедливость, и как закон, порожденный конкретной ситуацией, исходящий от государства и всегда обеспеченный институтом государственно-правового принуждения.

Однако этой сильной консервативно-традиционалистской тенденции противостоял модернизационный сдвиг, возникший на основе либеральных реформ Александра II. Это сдвиг непосредственно породил стальную модернизационную волну в не только в области государственного (социального) управления, но и, что важнее, в образовательной и научной сферах. На этот период приходится выход в свет трудов по русскому государственному праву, теории права, развитию университетского правового образования, формированию отечественного научного-преподавательского сообщества.

И уже даже те, кто видел в самодержавии большой потенциал, позже относились к нему скептически. Тот же Б.Н. Чичерин, говоривший о «либеральных мерах и сильной власти», позже констатировал их -«либеральных мер» и «сильной власти» - сущностный конфликт. Самодержавие может быть тормозом модернизации, а не его источником. В одном из последних своих трудов Б.Н. Чичерин писал: «... ограничить бюрократию невозможно, не коснувшись той власти, которой она служит орудием и которая еще чаще служит ей орудием, т.е. неограниченной власти монарха. Пока последняя существует, безграничный произвол на вершине всегда будет порождать такой же произвол в подчиненных сферах. Законный порядок никогда не может упорядочиться там, где все зависит от личной воли и где каждое обличенное властью лицо может поставить себя выше закона, прикрыть себя Высочайшим повелением. Если законный порядок составляет самую насущную потребность русского общества, то эта потребность может быть удовлетворена только переходом от неограниченной монархии к ограниченной». Самодержавие, оформив государственность, отменив крепостное право, «совершило свое призвание. Неограниченная монархия есть

образ правления, пригодный для младенческих народов, а отнюдь не для зрелых»1.

Очередным (после петровской эпохи и советского периода2) преобразованием властных и управленческих отношений в России можно считать либерализацию 90-х годов - мобилизационную (по содержанию и темпам) стратегию реформирования. Концептуальной основой последней стала теория правового государства, что, как известно, получило свое нормативное выражение в Конституции России (ст. 1). Однако практически сразу как на теоретическом, так и на практическом уровнях эта идея тотального переустройства российского государственно-правового и социального уклада столкнулась с серьезными трудностями. В рамках нашей темы выделим следующие моменты:

1) действие института юридической ответственности в отношении членов законодательных (федерального и регионального уровней) органов за принятие закона, действие которого приведет к разрушению либо существенной деформации важнейших социальных институтов, духовных и иных ценностей, привычных социальных связей;

2) юридический институт обеспечения сопряженности выражения общей воли с критерием «правозаконности» деятельности законодательной власти, который можно рассматривать как основу качества принимаемых последней нормативно-правовых актов.

Обобщая два выделенных здесь суждения, следует отметить, что в целом проблема заключается в реализации принципа ответственности власти перед личностью, создания системы обеспечения ответственности за действия и бездействия законодателя, содержания принимаемых им актов, а в конечном

1 Чичерин Б.Н. Россия накануне двадцатого столетия // Чичерин Б.Н. История политических учений. Т. 3. М., 2010. С. 729.

2 Хотя, в отношении советского периода развития российского государства евразийцы (Н.С. Трубецкой, Н.Н. Алексеев и др.) занимают иную позицию, обосновывая глубинную преемственность советских и ряда допетровских правовых и политических институтов, типа национального правового сознания, ментальности и др.

счете - воплощения в конкретном государственно-правовом пространстве такого фундаментального положения теории правового государства, как «связанности государства правом».

В качестве примеров таких «социально острых» федеральных законов и законопроектов в настоящее время можно выделить следующие:

1) Федеральный закон «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации от 21.11.2011 № Э2Э-ФЗ (капитализация здравоохранения опережает многие страны Европы, ряд статей закона подрывают демографическую безопасность России, не ведет к повышению средней продолжительности жизни россиян и т.п., а рыночные институты трансплантологии и суррогатного материнства подрывают традиционные семейные и нравственные ценности большинства граждан РФ)

2) внесенные в Государственную Думу РФ в июне 2012 г. законопроекты ФЗ № 3138-6 «Об общественном контроле за обеспечением прав детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей», ФЗ № 42197-6 «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации по вопросам осуществления социального патроната и деятельности органов опеки и попечительства» (эти законопроекты фиксируют самые худшие (признанные таковыми уже и в ряде стран Западной Европы) формы «юве-нальной юстиции» в России, стимулируют изъятие детей из семей, разрушают этот базовый социальный институт)

В общем же, стратегия этатизации через изменяющуюся нормативную базу вытесняет традиционные социальные формы и ценности, «настраивая» под это систему социального управления.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В концентрированном виде результаты проведенного теоретико-правового исследования государственного принуждения в современной России можно свести к следующим положениям.

1. Тема государственного принуждения является одной из центральных в отечественной политико-правовой мысли. Представители отечественной политико-правовой мысли проанализировали в своих трудах особенности развития и функционирования института государственного принуждения в российском политико-правовом и социальном пространстве. Они (каждый на своем теоретико-методологическом уровне, с использованием свойственного конкретной эпохе понятийного аппарата) отразили основные направления и итоги предшествующих исследований в сфере права, законности и государственного принуждения.

2. Государственное принуждение можно определить как осуществляемую от имени государства совокупность мер властного внешнего воздействия, направленных на понуждение субъектов права к определенному поведению (совершению определённых действий). Государственное принуждение представляет собой властеотношение, характеризующееся ассиметричным положением сторон - принуждающего и принуждаемого.

2.1. Необходимо различать государственное принуждение в правовом государстве (с наличием принципа верховенства права) и государственное принуждение в неправовом государстве (отсутствие принципа верховенства права). Государственное принуждение в правовом государстве оправдано, если оно осуществляется, в конечном счете, в целях защиты прав человека и, тем самым, на обеспечение общего блага.

2.2 Государственное принуждение в правовом государстве характеризуется, помимо того, что осуществляется в целях защиты прав человека и, тем самым, обеспечения общего блага, следующими чертами.

Государственное принуждение не должно унижать достоинство человека. Государственное принуждение должно быть соразмерным и обоснованным. Государственное принуждение должно иметь нормативный характер. Государственное принуждение должно осуществляется на основании качественного законодательного материала.

3. Меры государственного принуждения, закрепленные в современном российском законодательстве, многообразны и могут в зависимости от основания применения быть классифицированы на две группы: меры юридической ответственности и меры, не являющиеся юридической ответственностью. Последние в зависимости от целей могут быть классифицированы на:

правовосстановительные меры, или меры защиты;

меры процессуально-обеспечительного принуждения;

предупредительные (профилактические) меры;

меры государственного принуждения, направленные на поддержание общественных потребностей;

меры государственного принуждения, направленные на обеспечение функций государства и его институтов.

4. Одним из острых вопросов, касающихся юридической ответственности как особой меры государственного принуждения, является вопрос о стратегии определения юридической ответственности. Анализ теоретических текстов по праву и государству позволяет классифицировать существующие в них определения юридической ответственности на три группы: когда юридическая ответственность раскрывается через категорию «обязанность», когда юридическая ответственность раскрывается через категорию «государственного принуждения» (юридическая ответственность как наказание, санкция), когда определение юридической ответственности включает и аспект обязанности, и аспект государственного принуждения.

4.1. Прежде всего диссертантом ставится под сомнение приемлемость определения юридической ответственности через категорию обязанность: юридическая ответственность - обязанность лица отвечать за правонарушение, обязанность правонарушителя претерпеть неблагоприятные для него последствия.

Полагаем, что интерпретация юридической ответственности через категорию «обязанность» акцентирует внимание на действиях правонарушителя, который «обязан претерпевать», и, в то же время, не описывает реакцию государства на определенную, объявленную государством правонарушающей и поэтому наказуемую модель поведения, которую можно выразить в формуле «правонарушение - наказание как разновидность государственного принуждения».

Логика юридической ответственности не в том, что после совершения правонарушения, т.е. нарушения объявленного государством запрета как пассивной обязанности воздерживаться от совершения определенного деяния, у правонарушителя возникает очередная обязанность, а в том, что описывается наступающая реакция государства на совершенное правонарушение. Интерпретация юридической ответственности как обязанности выглядит как появление все новых обязанностей. Однако для описания ситуации применения юридической ответственности существенно не описание очередной обязанности правонарушителя, а то, какие меры принуждения со стороны государства (государственного принуждения) должны быть применены к правонарушителю.

4.2. Определение юридической ответственности, совмещающее обязанность и государственное принуждение - синтетический подход -представляется методологически неверным. Основная проблема синтеза заключается в упречности данного методологического приема вообще и применительно к теоретической интерпретации юридической ответственности в частности.

В отечественной традиции теоретического анализа сложилась тенденция, когда в контексте теоретических рассуждений происходит апелляция к многосторонности (многоаспектности) исследуемого явления. При этом такая апелляция сопровождается суждениями, сводящимися к тому, что учет только лишь одной позиции («аспекта») или сведение всего многообразия к одной «стороне», «обедняет» объясняемое, которое-де носит «сложный», «комплексный», «многомерный» характер.

Слабость данного приема в том, что считавшиеся до этого конкурирующие цельные и автономные интерпретации, изначально не предполагающие объединения и, более того, возникшие как антиподы, антагонисты просто объявляются «аспектами», «элементами» объясняемого и сводятся в единое определение, называемое «многоаспектным». Примечательно при этом, что в процессе синтеза не дается теоретического обоснования его, синтеза, принципиальной возможности. Результатом такого синтезирования и желания разглядеть многоаспектность является теоретическая деформация, эклектическая тенденция, ничего не объясняющая двусмысленность, нарушение существующих конвенций в отношении терминологии, если учесть, что многие теоретические термины носят конвенциональный характер, т.к. они сложились, принимаются, понимаются и применяются исследователями как автономные концепты. С нашей точки зрения, такие последствия являются недопустимыми и неоправданными.

Данные общие суждения выведены нами на основе попыток синтеза, предпринимавшихся в теории государства и права, в том числе синтетической интерпретации юридической ответственности.

Проблема синтезированного многоаспектного определения юридической ответственности в том, что одним термином описываются принципиально разные социальные ситуации и социальные связи (отношения): обязанность и государственное принуждение. В первом случае речь идет об обязанности как мере должного поведения по отношению к другому лицу. Категория

обязанность описывает поведение только должника, обязанного лица, даже если эта обязанность заключается в претерпевании последствий правонарушения. В то время как категория «государственного принуждения», напротив, описывает не поведение обязанного лица, а реакцию на правонарушение, выражающуюся в принуждении по отношению к этому лицу со стороны других лиц, на основании установленного факта правонарушения.

Таким образом, термины «обязанность» и «государственное принуждение» в принципе описывают, во-первых, разное поведение, во-вторых, разных субъектов. Теоретически ущербно называть одним термином «юридическая ответственность» и исполнение обязанности, и применение принуждения как реакцию на правонарушение со стороны государства (и обязанность, и принуждение).

5. В советской юридической литературе в середине 60-х гг. XX в. под влиянием социалистической социальной философии поднимается вопрос о позитивной юридической ответственности, т.е. вопрос о юридической ответственности лица, не совершившего правонарушения, действующего правомерно. Это повлекло возникновение концепции «двухаспектной» (или «широкой», «двуединой») юридической ответственности, включающей позитивный аспект, когда лицо действует правомерно - «позитивно», и негативный аспект, когда лицо совершает правонарушение.

В соответствии с данной концепцией, о позитивной юридической отнесенности лица, или позитивном аспекте юридической ответственности, понимаемой в «широком смысле», можно говорить в случае несовершения им правонарушения: лицо, действуя правомерно (исполняя обязанности), несет юридическую (позитивную) ответственность. Обязанность лица, существующая не в связи с совершенным им правонарушением, интерпретируется сторонниками данной концепции в качестве позитивной юридической ответственности. Позитивная юридическая ответственность -это «правильное», «добросовестное», «надлежащее», «ответственное»

(термины сторонников позитивной юридической ответственности) исполнение обязанности.

5.1. Один из аргументов сторонников позитивной юридической ответственности заключается в том, что юридическая ответственность -сложна и многогранна, признание же ретроспективного (негативного) ее аспекта и отрицание перспективного (позитивного), является односторонним, обедняет исследование юридической ответственности.

Мы не можем признать такую линию рассуждений - искусственно наделяющую значимостью позитивную юридическую ответственность, приписывающую позитивной юридической ответственности какие-либо теоретико-методологических функции - убедительной, тем более, что сами авторы не аргументируют ни многогранность юридической ответственности (многогранность лишь постулируется), ни наличие связи между позитивным пониманием юридической ответственности и уровнем теоретических исследований юридической ответственности и, тем более, качеством законности и правопорядка.

5.2. Другим аргументом сторонников позитивной юридической ответственности является фиксация того обстоятельства, что термин ответственность употребляется в разного рода официальных юридических текстах не в смысле наказания (государственного принуждения), а как обязанность. Действительно, следует признать, что встречаются случаи, когда термин «ответственность» используется не в качестве реакции на правонарушение. Такое использование провоцирует исследователей на размывание теоретической строгости в рассуждениях о юридической ответственности, расширение понятия юридический ответственности за счет включения в него разнокачественных ситуаций.

Вместе с тем малочисленные случаи нестрогого использования термина «ответственность», которые могут быть результатом низкой юридической техники, желания авторов придать пафос и дополнительную легитимность

собственным текстам, сами по себе как декларации, по нашему мнению, еще не являются аргументом в пользу позитивной юридической отнесенности и деформации теоретической строгости в рассуждениях о юридической ответственности.

5.3. Сторонники позитивной юридической ответственности не предоставляют ответа на основной аргумент противников юридической ответственности, не позволяющий называть правомерное поведение -исполнение обязанности юридической ответственностью. Смысл данного аргумента таков. Во-первых, одним термином - «юридической ответственностью» - называются одновременно: и исполнение обязанности как правомерное поведение, и последствие неправомерного поведения, выражающегося в нарушение обязанности. Во-вторых, описываемые ситуации (исполнение обязанности как правомерное поведение и последствие неправомерного поведения, выражающегося в нарушение обязанности) настолько качественно разные, что не позволяют без ущерба для теории объединить их одним термином - «юридическая ответственность». Для их обозначения необходимы разные термины, которые уже автономно существуют в теории - это «обязанность» и «юридическая ответственность», понимаемая как принуждение со стороны государства в качестве реакции на правонарушение.

5.4. Существует связь между возникновением и смыслом идеологии позитивной юридической ответственности и социалистической идеологией и социальной культурой.

Представление о позитивной юридической ответственности, когда индивид перманентно ответственен даже в ситуации его правомерного поведения, несовершения им правонарушения, возникает в коллективистских социальных культурах («коллективистских обществах»), в которых распространены гипертрофированные представления об обязанностях и ответственности лица «перед обществом», а социалистическая социальная

культура относится именно к числу коллективистских. Более того, позитивная юридическая ответственность - составная часть социалистической, коллективисткой вообще, доктрины прав человека.

Анализ непосредственно текстов, касающихся обоснования позитивной юридической ответственности и социокультурной обстановки в период ее появления, позволил прийти к выводу, что представление о позитивной юридической ответственности сформировались в социалистической доктрине в качестве ее важнейшей составляющей, которая отвергала идеологию правового государства.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Официальные юридические тексты

1. Конституция Российской Федерации. Официальное издание. М.: Юридическая литература, 2014.

2. Кодекс об административных правонарушениях Российской Федерации [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

3. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

4. Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод[по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

5. Федеральный закон «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» от 21 ноября 2011 № 323-ФЗ [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

6. Федеральный закон «О конституционном суде Российской Федерации» [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

7. Гражданский кодекс Российской Федерации [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

8. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 19 декабря 2013 г. № 41 «О практике применения судами законодательства о мерах заключения в виде заключения под стражу, домашнего ареста и залога» [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

9. Лесной Кодекс Российской Федерации [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

10.Закона Российской Федерации от 2 июля 1992 г. № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании»[по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

11. Федеральный закон от 15 августа 1996 г. № 114-ФЗ «О порядке выезда из Российской Федерации и въезда в Российскую Федерацию»[по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

12.Федеральный закона от 28 марта 1998 г. № 53-ФЗ «О воинской обязанности и военной службе» [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

13. Федеральный закон от 25 июля 2002 г. № 113-ФЗ «Об альтернативной гражданской службе»[по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

14. Трудовой кодекс Российской Федерации [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

15. Уголовный кодекс Российской Федерации [по состоянию на 23 мая 2017 г. Информационно-правовая система «КонсультантПлюс»].

Авторефераты, монографии, статьи, учебная литература

1. Авдеенкова М.П., Дмитриев Ю.А. Конституционное право в Российской

Федерации: Курс лекций: В 9тт. Т. 1. Основы теории конституционного

права. М., 2005.

2. Административное право: учебник / Д.Н. Бахрах, Б.В. Россинский, Ю.Н.

Старилов. 3-е изд. М., 2008.

3. Аксаков И.С. О судебной реформе // Полное собрание сочинений: В 5 т. М., 1886.

4. Аксаков К. Записки о внутреннем состоянии России // Теория государства у славянофилов. СПб., 1898.

5. Алексеев Н.Н. Идея государства. СПб., 2001.

6. Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 1998.

7. Алексеев С.С. Общая теория права. В 2-х т. Т. I. М., 1981.

8. Алексеев С.С. Общая теория права. В 2-х т. Т. II. М., 1981.

9. Алексеев С.С. Общая теория социалистического права. Выр 2. Свердловск, 1964.

10.Алексеев С.С. Право: азбука - теория - философия: Опыт комплексного исследования. М., 1999.

11 .Алексеев С. С. Проблемы теории государства и права. Курс лекций в 2-х т. Т 1. Свердловск, 1972.

12. Аллан Т. Свобода, равенство, законность // Доктрины Правового государства и Верховенства права в современном мире. М., 2013.

13.Астемиров З.А. Понятие юридической ответственности // Советское государство и право. 1979. № 6.

14. Атаманчук Г.В. Государственное управление: проблемы методологии правового исследования. М., 1975.

15. Атаманчук Г.В. Теория государственного управления. М., 2005.

16.Афанасъев В.Г. Общество: системность, познание, управление. М., 1981.

17. Бабаев В.К. Право и государственное принуждение // Теория государства и права: Учебник / Под ред. В.К. Бабаева. М., 1999.

18.Базылев Б.Т. Государственное принуждение и правовые формы его осуществления в советском обществе. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Киев, 1968.

19.Базылев Б.Т. Сущность санкций в советском праве // Проведение. 1976. № 5.

20.Базылев Б.Т. Юридическая ответственность (теоретические вопросы). Красноярск, 1985.

21.Белов В.Г. Управление и общественные отношения. М., 1985.

22.Бернам У. Правовая система США. 3-й вып. М., 2007.

23.Братусъ С.Н. О некоторых актуальных вопросах теории права // XXVI съезд КПСС и проблемы теории и государства и права. М., 1982.

24.Братусъ С.Н. Юридическая ответственность и законность (очерки теории). М., 1976.

25.Величко А.М. Запад и Россия: что нас разъединяет и перспективы интеграции // Национальные и провинциальные тренды развития российской государственной власти: монография. М., 2013.

26.Величко А.М. Нравственные и национальные основы права. СПб., 2002.

27.Виноградов В.А. Ответственность в институте охраны конституционного строя. М., 2005.

28.Витрук Н.В. Общая теория юридической ответственности. 2-е изд. М.,

2009.

29.Галаган И.А. Административная ответственность в СССР. Воронеж, 1970.

30.Гегелъ Г.В.Ф. Философия права. М.. 1990.

31..Глаголев П.В. Юридическая ответственность в системе мер государственного принуждения. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Саратов, 2007.

32.Головинов В.А. Исполнение государственного принуждения как особый вид правовой формы деятельности. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. СПб.,

2010.

33.Голунский С.А., Строгович М.С. Теория государства и права. М., 1940.

34. Горшенев В.М. Способы и организационные формы правового регулирования в социалистическом обществе. М., 1972.

35.Градовский А.Д. Сочинения. СПб., 2001.

36.Грешнова Г.В. Воспитательная функция государственного принуждения в деятельности правоохранительных органов. Юридическая наука и практика: Вестник Нижегородской академии МВД России. 2018. № 1 (41). С. 228-231.

37. Гришин Д.А. Система государственного принуждения, реализуемого в деятельности органов и учреждений уголовно-исполнительной системы: теоретико-методологические аспекты. Человек: преступление и наказание. 2018. Т. 26. № 2. С. 168-174.

38ДайсиА.В. Основы государственного права Англии. М., 1905.

39.Де Салъвиа М. Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Руководящие принципы судебной практики, относящиеся к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Судебная практика с 1960 по 2002 г. СПб., 2004.

40.Демидов П.В. Частное принуждение как категория современной теории права: научные и практические проблемы. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 2005.

41. Доусон К.Г. Боги революции. СПб., 2002.

42. Евдокимов С. В.Правовосстановительные меры в российском праве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Нижний Новгород,1999.

43. Егоров Н.Д. Гражданско-правовая ответственность // Гражданское право. Учебник. Часть I. 3-е изд. / Под ред. А.П. Сергеева, Ю.К. Толстого. М., 1999.

44.Жареное И.П. Государственное принуждение в условиях демократизации общества. Автореф. дисс.....канд. юрид. наук. М., 2006.

45Жижиленко А.А. Наказание. Его понятие и отличие от других правоохранительных средств. СПб., 1914.

46.Задирака Е.А. Роспуск государственной думы российской федерации в системе мер конституционно-правового принуждения в теории российского конституционного права. Молодой ученый. 2018. № 20 (206). С. 302-305.

47.Захаров Н.А. Система русской государственной власти. М., 2002.

48.Зорькин В.Д. Конституция 1993 года - правовая легитимация новой России // Комментарий к Конституции Российской Федерации / Под ред. В.Д. Зорькина, Л.В. Лазарева. М., 2010.

49.Зорькин В.Д. Россия и Конституция в XXI веке. Взгляд с Ильинки. М., 2007.

50. Ивин А.А. Философия науки. М., 2005.

51.Ильин И.А. Понятие права и силы // Ильин И.А. Путь к очевидности. М., 1998.

52..Иоффе О.С. Шрагородский М.Д. Вопросы теории права. М., 1961.

53..Исаев И.А., Золотухина Н.М. История политических и правовых учений России. 2-е изд. М., 2003.

54.История политических и правовых учений: Учебник для вузов / Под общ. ред. акад. РАН, д. ю. н., проф.В. С. Нерсесянца. 4-е изд. М., 2004.

55. Кавелин К.Д. Взгляд на русскую сельскую общину // Кавелин К.Д. Наш умственный строй. М., 1989.

56.Капов И.Ю. Легальное государственное принуждение как элемент повседневной жизни граждан правового государства.В сборнике: Частное и общественное в повседневной жизни населения России: история и современность материалы международной научной конференции: в 2 томах. 2018. С. 128-131.

57. Карпов И.Ю. Государственное принуждение в системе форм правоприменения. В сборнике: право и государство: проблемы методологии, теории и истории Материалы. Международной научно-практической конференции. 2018. С. 342-345.

58.Капустина Е.Г. Применение полицией отдельных мер государственного принуждения.Научный вестник Орловского юридического института МВД России имени В.В. Лукьянова. 2018.№ 2 (75). С. 62-65.

59.Катков М.Н. Идеология охранительства. М., 2009.

60. Катков М.Н. Империя и крамола. М., 2007.

61.Кечекьян С.Ф. Правоотношения в социалистическом обществе. М., 1958.

62.Клибанов А.И. «Правда» земли и «царства» Ивана Пересветова // Исторические записки. 1977. № 99.

63.Кожевников С.Н. Государственное принуждение: особенности и содержание // Советское государство и право. 1978. № 5.

64.Кожевников С.Н. Меры защиты в советском праве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Свердловск, 1968.

65.Комментарий к Конвенции о защите прав человека и основных свобод и практика ее применения / Под общ. ред. д.ю.н., проф. В.А. Туманова и д.ю.н., проф. Л.М. Энтина. М., 2002.

66. Кондрашев А.А. Конституционно-правовая ответственность в Российской Федерации: теория и практика. М., 2006.

67.Конституция России (проект) / Под общ. ред. С.С. Сулакшина. М., 2013.

68. Корельский В.М. Государственная власть // Теория государства и права: Учебник для вузов / Отв. ред. В.Д. Перевалов. 3-е изд. М., 2007.

69.Красавчиков О.А. Ответственность, меры защиты и санкции в советском гражданском праве // Сборник ученых трудов СЮИ. Вып. 27. Свердловск, 1973.

70.Кудрявцев В.Н. Два мира - две концепции прав человека // Кудрявцев В.Н. Закон, поступок, ответственность. М., 1986.

71.Кудрявцев В.Н. Правовое поведение: норма и патология. М. 1982.

72.Кудрявцев В.Н. Преступность и нравы переходного общества. М., 2002.

73.Кузнецов Э.В., Сальников В.П. Наука о праве и государстве. М., 1999.

74.Кутафин О.Е. Предмет конституционного права. М., 2001.

75.Лавров В.М. Имя Россия В.И. Ленин. Исторический выбор 2008. М., 2008.

76.Лазарев В.В., Липень С.В. Теория государства и права: Учебник для вузов. 2-е изд. М., 2000.

77.Лановая Г.М. Принуждение в системе форм правоприменения. Автореф. дисс. .. канд. юрид. наук. М., 2006.

78.Латкин В.Н. Учебник истории русского права периода империи (XVIII-XIX вв.). М., 2004.

79.Латушкин М.А. Обеспечение законности применения мер государственного принуждения (теоретико-правовой аспект). Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Саратов, 2011.

80.Левин Г.Д. Диалектика // Энциклопедия эпистемология и философия науки. М., 2009.

81.Лейст О.Э Методологические проблемы юридической ответственности // Проблемы теории государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. М., 2001.

82.Лейст О.Э. Правонарушение и юридическая ответственность // Теория государства и права. Ч. 2. Теория права: Учебник / Под ред. М.Н. Марченко. М., 2011.

83.Лейст О.Э. Санкции и ответственность по советскому праву (теоретические проблемы). М., 1981.

84.Лелявин С.В. Поведение, не противоречащее правовым предписаниям, как основание государственного принуждения. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Владимир, 2010.

85.Ленин В.И. Государство и революция. Учение марксизма о государстве и задача пролетариата в революции. М., 1940.

86.Лешков В.Н. Русский народ и государство. СПб., 2004.

87.Лучин В.О. Конституция Российской Федерации. Проблемы реализации. М., 2002.

88.Магазинер А.Я. Избранные трубы по общей теории права. СПб., 2006.

89.Магомедрасулов М.М. Особенности принуждения в правовом государстве. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2010.

90. Макарейко Н. В. Государственное принуждение как средство обеспечения общественного порядка. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 1996.

91.Макарейко Н.В. Государственное принуждение: проблемы теории и практики. М., 2015

92.Малеин Н.С. Правонарушение: понятие, причины, ответственность. М., 1985.

93.МальцевГ.В. Социалистическое право и свобода личности. М., 1968.

94.Малъцее Г.В. Право и политика в контексте теории власти / Право и политика в современной России. М., 1996.

95.Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Социалистическое право. М., 1973.

96. Маслов И.А. Государственное принуждение в социальном контексте. Юридическая мысль. 2018. № 3 (107). С. 35-39.

97.Матузов Н.И. Правовая система и личность. Саратов, 1987.

98.Матузов Н.И. Актуальные проблемы теории права. Саратов, 2004.

99.Мелъков С.А., Ряжапов Н.Х. О необходимости "принуждения к аналитике" будущих сотрудников органов государственной власти и местного самоуправления. В сборнике: Особенности организации аналитической работы в органах государственной власти и местного самоуправления (по тематике гражданской обороны, профилактики ЧС и ликвидации их последствий) Сборник трудов ХХУШ Международной научно-практической конференции. 2018. С. 6-11.

100. Мордовцев А.Ю., Хоменко С.М. Особенности политико-правового режима модернизирующейся России. Берлин, 2012.

101. Назаров Б.Л. О юридическом аспекте позитивной социальной ответственности // Советское государство и право. 1981. № 10.

102. Научно-практический комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. В.М. Лебедева. М., 2004.

103. Недайло П.Е. Система юридических гарантий применения советских правовых норм // Правоведение. 1971. № 3.

104. Недбайло П.Е. Советские социалистические правовые нормы. Львов, 1959.

105. Нохрин Д.Г. Государственное принуждение в гражданском судопроизводстве. Автореф. дис. ...канд. юрид. наук. М., 2006.

106. Овсепян Ж.И. Юридическая ответственность и государственное принуждение (Общетеоретическое и конституционно-правовое исследование). Ростов-на-Дону, 2005.

107. Овсепян Ж.И. Государственное принуждение как правовая категория (теоретическая формула отношения принуждения к государству и праву) // Государство и право. 2007. № 12.

108. Панарин А.С. Процессы модернизации и менталитет // Российская ментальность (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. 1994. №1.

109. Пересветов И.С. Сочинения. М.-Л., 1956.

110. Пикина Т.В. Историко-правовой анализ правового статуса личности в сфере применения мер государственного принуждения в дореволюционный период. Уральский научный вестник. 2018. Т. 7. № 1. С. 008-013.

111. Пионтковский А.А. О понятии уголовной ответственности // Советское государство и прав. 1967. № 12.

112. ПобедоносцевК.П. Сочинения. СПб., 1996.

113. Попкова Е.С. Юридическая ответственность и ее соотношение с иными правовыми формами государственного принуждения. Автореф. дисс. ... канд. юрид. наук. М., 2001.

114. ПоповГ.Х. Как управлять экономикой. М., 1989.

115. Поппер К. Что такое диалектика? // Поппер К. Предложение и опровержение. М., 2004.

116- Постановление Конституционного Суда России от 14 апреля 2008 № 7-П.