Октябрьская революция: Социокультурное измерение тема диссертации и автореферата по ВАК РФ 07.00.02, доктор исторических наук в форме науч. докл. Булдаков, Владимир Прохорович

• Булдаков, Владимир Прохорович
• доктор исторических наук в форме науч. докл.
• 1998

Оглавление диссертации доктор исторических наук в форме науч. докл. Булдаков, Владимир Прохорович

революционного кризиса. Парадоксальность итога последнего связана с, тем, что в новейшие идейные доктрины народ вкладывает "свое" содержание и привычные представления об отношениях власти-подчинения.

ПРАКТИЧЕСКАЯ ЗНАЧИМОСТЬ исследования определяется возможностью использования как конкретных его результатов, так и предлагаемых гипотез для дальнейшей научной разработки широкого комплекса проблем, связанных с историей Октябрьской революции как в России, так и за рубежом. Некоторые авторские идеи уже нашли свое применение в соответствующих вузовских спецкурсах по отечественной истории XX в., исследователи обращаются к впервые выявленным архивным автором источникам, используют некоторые предложенные методологические наработки. Ссылки на работы автора имеются в монографиях, статьях, диссертациях российских и зарубежных исследователей. Материалы проведенных исследований используются при написании учебных пособий и методической литературы.

Все это подчинено более общей задаче, которая решается Научным советом РАН "История революций в России" и Международной комиссией по истории русской революции, призванными осуществлять координацию исследовательской в общероссийском и международном масштабе.

АПРОБАЦИЯ РАБОТЫ. Основные положения исследования изложены в индивидуальной монографии, нескольких монографиях, написанных в соавторстве, ряде статей, рецензий, выступлениях на "круглых столах". О них также регулярно докладывалось на различных общероссийских и международных конференциях, симпозиумах, семинарах. В общей сложности по проблематике исследования начиная с 1977 г. опубликовано более 140 работ (включая газетные статьи и интервью) общим объемом около 140 п.л. В данном исследовании используются по преимуществу авторские наработки последнего десятилетия.

КРАТКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА И СОДЕРЖАНИЕ ОПУБЛИКОВАННЫХ РАБОТ ПО ТЕМЕ ИССЛЕДОВАНИЯ.

1. Проблема предпосылок революции. В прошлом, а в определенной степени и сейчас, причины революционного взрыва 1917 г. искали (и отыскивали) во всей российской истории XIX в. При этом предпосылки Октябрьской революции не отделялись от характеристик российского освободительного движения. В данном случае делается упор на то, что Октябрьская революция являлась не только качественно новым этапом в развитии российского революциона-ризма, но и своеобразным отрицанием его демократического компонента (1,18-36; 27; 28; 29; 30; 46).

В исследовании разрабатывается положение, что Октябрьская революция выросла из мировой войны (1,18-54; 39, 56-63). По этой причине ей суждено было не только "перевернуть Россию", но и основательно пошатнуть весь мировой порядок. Принципиальное ее отличие от революции 1905-1907 г. связано с тем, что в результате мировой войны произошло смыкание кризисных ритмов российской и мировой истории, причем это совмещение, а затем противостояние российской (общинно-коллективистской) и европейской (рационалистической) традиций дало такой неожиданный для современников результат, как победа большевизма. Вдохновляемая поначалу планами модернизации и либерализации России, революция замкнулась затем в рамках традиционного внутрисистемного кризиса империи, завершившегося формированием идеократической деспотии (1, 257-292; также см.: 15; 16; 17). В той мере, в какой Россия оказалась изолированной от общеевропейского процесса демократизации (а в условиях войны это оказалось неизбежно), революционный процесс оказался втиснутым в традационалистские параметры русской "смуты".

Война и революция рассматриваются в качестве основного фактора, предопределившего весь ход российской истории XX в. Трудность заключается в том, чтобы связать это явление с особым кризисно-волнообразным ритмом российской истории. Ясно, что для решения этой задачи надо ввести изучение русской революции в широкий компаративистский контекст.

Что же обусловило подобное смыкание мирового (европейского) и внутрироссийского кризиса? Корни масштабности воздействия Октября на современный мир, особенно на его капиталистическую периферию, уместно искать не в наличии "объективных" (социально-экономических) предпосылок, не в существовании особого "субъективного" фактора (то ли в лице "передового" пролетариата, то ли "его" сверхреволюционной партии), а в явлениях более прозаических и совершенно очевидных.

Вся вторая половина XIX в. была отмечена, прежде всего, колоссальным ростом народонаселения во всей Европе, причем Россия основательно превосходила среднеевропейские показатели. Между тем только в специальных исследованиях чисто формально обращается внимание на факторы, которые должны быть известны и неспециалисту: еще по переписи 1897 г. (не вполне совершенной, но достаточно подробной дЯя выявления общих тенденций) средний возраст населения России едва превышал 25 лет,' а молодежь в возрасте до 30 лет составляла 65% ее населения (1, 17-19). Демографические подвижки испокон веков были повсеместно" чреваты нестабильностью; к началу XX в. общее "омоложение" населения привело к тому, что феномен "юношеской деструктивности" нало-жился иа неминуемые геополитические подвижки. Как знать, может быть, именно этот "фактор непредсказуемости" и определил весь облик XX в.?

Известно, что в пореформенное время по темпам роста народонаселения Россия, несмотря на высочайшую смертность в детском возрасте, от эпидемий, шла впереди других европейских стран (1, 69). Человеческое воспроизводство, казалось, обогнало саму смерть; лишало ее ореола вечного торжества над жизнью: последнее означало взаимную девальвацию этих двух ключевых понятий видового существования человека. Известно и то, что этот фактор — не только биологический, но и социологический -— наложился на другой (совершенно праша/тческий) и обострил его действие: аграрное перенаселение. Вслед за тем масса крестьянской молодежи хлынула в армию, обстановка в которой напоминала о худших временах крепостничества (1, 27-31; 35, 183-184; 39, 57-59; 42, 208217). Представляется, что с правильным пониманием соотношения этих факторов связано обновление всей историографии Октябрьской революции как системного кризиса империи, характерного для XX в., а не просто политической и социальной революции в "одной, отдельно взятой стране".

2. Психология срыва реформаторства. На институционном уровне срыв реформаторства уже описан. В широком смысле его можно представить как диффузию центров власти, начавшуюся еще с введения в годы Первой русской революции поста председателя Совета министров, на котором стали замыкаться нити управления (ранее эта прерогатива принадлежала самодержцу). В годы Первой мировой войны, помимо такого "двоевластия", чреватого "забастовками министров", возник феномен "многовластья". В результате привлечения общественности к снабжению армии возникли Земский и Городской союзы (позднее объединенные в "Земгор") и Особые совещания. Возникли очаги организационного противостояния бюрократии и общественности, для сдерживания которых самодержавие вынуждено было часто прибегать к смене ключевых министров ("министерская чехарда"). Естественно также, что углубились противоречия между военными и гражданскими властями. Положение усугубилось в связи с тем, что император встал во главе армии и переехал в Ставку верховного главнокомандующего (1, 47-50; 18, 21-28).

Но наибольший интерес представляет наименее исследованный вопрос: как такое положение стало восприниматься в низах? В принципе в патерналистской системе массы не понимают или игнорируют все высшие управленческие институты. Иное дело образованное общество, которое стремится отвоевать определенное поле самоуправленческой деятельности (что в общем вовсе не подрывает основ самодержавия). Здесь решающую роль сыграло то, что при слабом императоре в экстремальных условиях войны объятое патриотическим порывом общество почувствовало себя непривычно "сильным". Отсюда особого рода критика власти, которая, замкнувшись на фигурах императора и императрицы, в условиях распуган-щины (масштабы которой естественно преувеличивались) привела к обвальной десакрализации власти (1, 36-54; 40, 30-32).

Неверие во власть постепенно спускалось по этажам социальной пирамиды, пока не приобрело в низах характера глумления над царем, царицей и Распутиным. В патерналистской системе утрата веры в верховную фигуру способна обернуться всеобщей деморализацией вплоть до вызывающей бытовой разнузданности (48, 540-548). К февралю 1917 г. в таком состоянии власть, общество и народ пребывали уже в течение нескольких месяцев (1, 55-80; 36, 4-12; 42, 216).

Можно сколько угодно говорить о движущих силах Февраля, о непосредственном толчке к нему в виде временного срыва снабжения продовольствием столицы, но нельзя не признать, что без десакрализации властного начала массовые социальные движения не получили бы соответственного психологического подкрепления. В низах все шире стала распространяться психология вседозволенности, что было связано с увеличением удельного веса маргинализирован-ных элементов всех классов и сословий (1, 55-80; 36, 4-12; 42, 216).

3. Социокультурные пределы деструктивности массовых движений. Исследование революции как системного кризиса империи предполагает отчетливое выделение основных социальных сил, которые его обостряли; выявление той черты, за которую они "не заходили" в силу тех или иных причин. Известная историографическая традиция предписывает при этом начинать с пролетариата и кончать этнонациональными движениями. В данном случае есть смысл ее поддержать в силу того, что в первую очередь уместно рассмотреть те формы массового социального действия, которые принято считать наиболее "цивилизованными", а закончить наиболее архаичными.

Несомненно, что без пролетариата в России не было бы Февральской революции, а, следовательно, последующих потрясений, названных пролетарско-социалистической революцией. В 60-80-е годы как в СССР, так и на Западе социальная борьба рабочих была изучена довольно полно, хотя региональных исследований было явно недостаточно. После падения коммунизма исследователи в массе своей дружно отвернулись от "гегемона", который, как стало казаться, умел лишь таскать каштаны из огня для большевистской номенклатуры. Тема стала почти экзотической. При этом в тени остался кардинальный вопрос: почему рабочие, при всем своем радикализме, никогда не отказывались от компромисса с предпринимателями и особенно с властью?

Разгадка определяется самой природой российского рабочего класса. Во-первых, это был исторически "молодой" класс, формировавшийся главным образом за счет выходцев из деревни, а потому являвшийся в значительной степени "классом-сословием". Во-вторых, этот класс омолодился в буквальном смысле слова за годы войны. В-третьих, в это же время произошла маргинализация пролетариата за счет притока уклонявшихся от мобилизации представителей городского мещанства, беженцев, эвакуированных, китайцев и даже военнопленных. Наконец, и возможно это главное, именно пролетарская среда давала наиболее высокий удельный вес уголовных преступлений, в наибольшей степени была подвержена бытовой распущенности и пьянству. Хотя уровень указанных явлений в годы войны несколько снизился, это не исключает, а предполагает, что эта концентрированная людская масса оказалась в социально стрессовой ситуации. Разумеется, рабочие крупных предприятий представляли собой крайне неоднородную массу, а региональные отряды пролетариата имели свои особенности. Но для городов Центральной России все эти факторы были весьма характерны. От рабочих в таких условиях можно было ожидать скорее бунтарских действий общинного типа, нежели планомерного отстаивания своих интересов (1, 20-21; 18, 25-26; 25, 38; 40, 26).

Сказанное легко подтверждается появлением после Февраля у рабочих двух основных, зачастую противостоящих друг другу форм организации — фабзавкомов и профсоюзов. Первые, как известно, возникли преимущественно из стачкомов. Вторые — главным образом на базе больничных касс и потребительских кооперативов. Первые по преимуществу пытались держать "круговую оборону" в пределах отдельных предприятий (что не исключало, разумеется, координации действий в масштабах крупных городов). Вторые организовывались по отраслям и были в большей степени подвержены бюрократизации, осуществляемой различными партийными функционерами. В любом случае в фабзавкомах легко прослеживается влияние общинных форм организации, склонность к бунтарству, воздействие большевистской пропаганды. Профсоюзы, в свою очередь, стремились вести переговорный процесс с предпринимателями и государством (1, 82-93; 3,130-137).

Радикализм основной массы рабочих (особенно квалифицированных и так называемых кадровых) имел четко обозначенный этатистский предел. Можно предположить, что рабочие надеялись и согласились (не безоговорочно) на большевистскую власть, но довольно скоро разочаровались в ней, а затем были приведены ею к повиновению. Пролетариат России скорее оказался пассивной жертвой завершившегося цикла новейшего кризиса империи, нежели "движущей силой" Октябрьской революции. Эта проблема тем не менее даже не поставлена в современной литературе во всем объеме, о чем остается только сожалеть. Трансформация вчерашнего крестьянина в "пролетария", анализ особенностей (по региональным, производственным, этническим, возрастным, половым и иным параметрам) мироощущения и мировосприятия этих людей в бурном 1917 г., в эпоху "военного коммунизма" (в особенности) и нэпа — все это при последовательном изучении на микросоциальном уровне дает ответ на главную "загадку" Октября: почему большевики, считавшие себя пролетарской партией, оказались над "классом-гегемоном"? Представляется, что немалое значение имел здесь миграционный фактор: безнадежно побунтовав в 1917 г., истощив себя стачками и поняв ограниченные возможности рабочего контроля, рабочие вслед за тем устремились в деревню. Города попросту обезлюдели — в значительной части за счет рабочих (1, 95-102, 232; 25, 3738).

Понятно, что под влиянием победоносного Октября иллюзии о возможности "пролетарской" революции с окончанием Первой мировой войны хлынули в разоренную Европу. Но это уже из области истории идей, точнее идеологий. Восторжествовал не пролетариат, а миф о "социалистическом" пролетариате. К этому последнему обычный русский рабочий непосредственного отношения не имел, даже несмотря на навязанные ему позднее мессианские компоненты сознания. На деле его действия носили в значительной степени традиционалистский характер (1, 87-96).

И все же в целом пролетариат, имевший возможность миграции, в относительно незначительной степени был заражен духом насилия, предпочитая реформистский путь развития в рамках привычной патерналистской системы. К признанию необходимости устранения "буржуазного" правительства его вынудило ощущение полной бесперспективности существования в условиях "чужой" власти, а не сознательный "социалистический" выбор.

Несомненно, пролетариат был заражен бунтарством крестьянского типа, но импульсы и акты исходящего от него насилия были куда менее кровавыми, нежели формы расправы с "эксплуататорами" традиционных слоев и маргиналов.

Крестьянское движение, несмотря на обилие исследований, весьма продвинутых в методологическом отношении, выглядит все же наименее изученным (35, 189). Возможно, это связано с тем, что исследователям всегда было трудно зафиксировать нечто определенное в отношении крестьян к государственности. По этой причине и западная историография длительное время обнаруживала робость суждений, предпочитая прислушиваться к мнениям советских авторов, которым, по понятным причинам, трудно было отважиться на новаторство. Лишь в начале 70-х годов стало пробиваться представление о крестьянской России как "развивающемся обществе" на манер "третьего мира") и появились публикации, где доказывалось, что именно крестьяне, сорвав попытки решения Временным правительством продовольственной проблемы, в значительной степени облегчили приход к власти большевиков в полуголодных городах (35, 202-203). Действительно, традиционалистская "приходская" культура крестьянства осталась в стороне от тогдашней городской политики, что укрепило позиции общинности. Уместно также связать поведение крестьянства с феноменом "внутреннего колониализма", т. е. многовековой практики бездумного и нерационального выкачивания государством ресурсов для поддержания своей внешней мощи из деревни — той остаточно крепостнической практики, которая довела крестьян до злобного одичания. Отсюда становится попятным значение "общинной революции" — попытки крестьян самим устранить "нетрудовой" элемент из сельскохозяйственного производства в надежде установить "справедливые" отношения с понимающей их нужды и привычной по форме властью, желательно внепартийной или всепартийной, используя старое оружие — демонстративный бунт (1, 105-113; 35,189).

Необходимо также учитывать то, что крестьянское бунтарство носило ярко выраженный сезонный характер — весна и осень-зима. Последнее также облегчило приход большевиков к власти: действия карательных органов Временного правительства оказались в значительной степени распылены из-за необходимости подавления аграрных беспорядков, ставящих страну на грань голода.

В советской историографии, даже в лучших ее работах, погромное движение крестьян в 1917-1918 гг. подавалось как организованная конфискация помещичьих имений. Статистика, а, главное, сохранившиеся описания уничтожения "дворянских гнезд" позволяют серьезно усомниться в этом. В 1917 г. крестьяне прежде всего восстановили общину, вернув в нее хуторян и отрубников. До погромов дело доходило далеко не всегда: порой крестьяне, фактически . завладев землей, вслед за тем тихо растаскивали помещичье, добро,- Иной раз имение оставалось вообще нетронутым, ибо любое посягательство на него могло обернуться конфликтом между соседствующими общинами. Но представление об "организованном" завладении имениями предстает как историографическая фикция. Если допустить, что погромное движение и вправду не получило большого размаха, то спрашивается, почему в 1919-1920 гг. губернским органам Советской власти приходилось порой специально рассматривать вопрос о сохранности имений и даже иногда взыскивать с крестьян деньги за порушенное и растащенное барское имущество? В любом случае на первый план следует выдвинуть общинную психологию крестьян с ее не только коллективным долготерпением, но и вспышками стадной ярости (1,116-119).

В результате "общинной революции" город лишился связующих нитей с деревней: чем больше последняя погружалась в пучину натурализации хозяйства, тем более беззащитным становился город в продовольственном отношении. Отсюда усиление волн агрессии: поскольку продовольствие надо было добывать любым путем, рабо-чие-продотрядовцы ринулись за ним в деревню. Последовали свирепое сопротивление крестьян "военному коммунизму", их временная победа, реванш государства в форме коллективизации, последующая невидимая диффузия общинности по всем этажам оживающей социальной пирамиды, еще более архаичной по своему психоментальному наполнению (1, 118-119; 265-268). В любом случае понимание социокультурного содержания Октябрьской революции предполагает первостепенное внимание к двум образцам крестьянского социальною поведения — смирению и бунту (1, 21-26; 45, 507-512; 36, 5-7).

Действия солдат могут показаться порой чисто разрушительными в своих коллективно-эгоистических, порой откровенно "шкурнических" устремлениях. Для того, чтобы уйти о таких односторонних представлений, важно попытаться понять их поведение "изнутри". Забывается, что, во-первых, следует принципиально разделять начальный и конечный этапы их движения. Во-вторых, необходимо отделять солдат тыловых гарнизонов от фронтовиков (ставших в определенной степени уже профессионалами) и разделять последних по родам войск. Наконец, следует учитывать, что противоположные (конструктивные и анархические) тенденции наличествуют в сознании и движении масс всегда вместе: разрушительная (революционная) проявляет себя лишь после того, как возможность конструктивного (эволюционного) движения выглядит "снизу" исчерпанной (1,119-139).

После Февральской революции солдаты обнаружили самую высокую способность к самоорганизации, что в значительной степени было связано с той легкостью, с какой армейская структура преобразовывалась ими в квазиобщинную. Следует отметить также, что широчайшее распространение получили земляческие и национальные организации. В целом все это было подчинено простой цели: для начала установить "справедливые" отношения с офицерством, а затем, когда бесперспективность сидения в окопах стала невыносимой, — добиться мира любой ценой (1,125-128).

Считается, что солдатско-крестьянская масса в целом была лишена развитого чувства патриотизма. Это относится далеко не ко всем солдатам. На деле в действиях солдат-фронтовиков после первоначального ожесточения и борьбы (часто кровавой) с офицерами возобладало здравомыслие и даже частично чувство революционного патриотизма. Солдаты тыловых гарнизонов (выздоравливающие фронтовики и новобранцы), напротив, куда в большей степени руководствовались шкурными интересами (42, 208-217). На протяжении 1917 г. поражают разгромы солдатами винных складов — разумеется, если им не удавалось втянуться в обыденное воровство и пьянство (39, 74-75). Не подлежит сомнению тот факт, что солдаты со временем обнаружили сильное стремление к полному самоустранению из политической борьбы в городах и возвращению домой для закрепления социальных успехов крестьянской "общинной революции" (1,131-135; 42, 217).

Изучение "революций национальностей" всегда упирались ввершенноецифические трудности (20, 35-39). И здесь, как показал относительно недавний опыт, дело вовсе не во врожденных пороках все еще не преодоленной марксистской методологии. Выясняется, что привычный этновигилизм в оценке роли в революции малых этносов былязан непринципами классового подхода, аимперскимирахамипаратизма (1, 140-142; 31,11-15; 24-25).

Национализм политических элит и этносов можно рассматривать и как специфически окрашенную часть местничества. Часто это было связано с аграрным вопросом, который придавал крестьянскому аграрному утопизму шовинистические формы. В любом случае сецессионизм (стремление к отделению) обнаруживал себя там, где возможности социокультурного симбиоза в связи с революционной смутой казались исчерпанными. Других причин "самостийности", в целом подхлестнутой большевистской победой (за исключением Финляндии и Польши), не просматривается (1, 143-149; 20, 43-44; 31, 22-24).

Как бы то ни было, в контексте данной работы охватить особенности протекания всех "национальных революций" невозможно. Есть смысл остановиться лишь на тех из них, которые оказались отмечены знаками особой разнузданности и насилия. Понятно, что и то и другое никак не может быть возведено в разряд врожденных элементов этнопсихологии, хотя нельзя не учитывать степени пассио-нарности различных народов.

В любом случае следует помнить, что этнические и национальные конфликты восходят к древнейшей (некогда единственной) трайбалистской форме социальной конфликтности. Они могут выступать в каких угодно современных идейных и политических одеждах и формах. Но они всегда чреваты тем, что под покровом общегуманистической риторики будут таиться самые дикие племенные инстинкты, а "коллективное бессознательное" периодически сублимироваться в поистине троглодитскую кровавую ритуалистику. С этим же связаны и предрассудки относительно природы этнических конфликтов в России.

Исторически этнические конфликты проявляли себя прежде всего по "горизонтали". Империи, как правило, используют в связи с этим принцип "разделяй и властвуй". Собственно национально-освободительные (внутриимперские) движения, напротив, предполагают "вертикальную", сецессионистскую форму конфликтности. Им-перско-патерналисгская система — наиболее гибкий тип властвования в полиэгничной среде: каждый этнос "капсулируется" по отношению к традиционно или потенциально враждебному соседу, при этом остается открытым канал его обратной связи с высшей, надэт-ничной властью. Но такая система в кризисной ситуации начинает провоцировать "революции этнических ожиданий", создающие ситуацию, при которой силы "горизонтальной" этноконфликтности временно объединяются в "антиимперском" порыве, который, не получив сбалансированного разрешения, оборачивается почти трайбалистским беспределом.

Национальным революциям 1917-1918 гг. по известной привычке приписывается (чаще исподволь) характер иезуитского сепаратистского умысла. Понятно и стремление отождествлять их после Второй мировой войны с антиколониалистскими движениями. Между тем, базовой чертой российского имперсгва был этпопатсрна-лизм, освященный своего рода унией веротерпимого самодержца с народами; свое противоположное качество она получала с развитием бюрократически-унификаторских начал. На этот момент вовсе не обращается внимания. На деле как раз сепаратизма после Февраля и не обнаружилось; во всяком случае уместнее говорить о снижении его уровня, а не возрастании. Факт остается фактом: созданный некогда на австрийские и германские деньги Союз освобождения Украины вынужден был после Февраля самораспуститься, причем вовсе не из тактических соображений или особой хитрости. Он просто остался не у дел. "Сепаратизм" обычно не поднимался выше требований территориальной автономии. Впрочем, психологически дело было вовсе не в автономии или федерации. Народы России жаждали доверия со стороны верховной власти (1, 150-153; 20, 41-42; 31, 2122).

Подавляющее большинство исследователей совершенно не учитывает, что современные этнические конфликты представляют собой политически окрашенные отголоски древнейшей (племенной) формы конфликтности. Исходя из этого, национальные движения в России оцениваются главным образом "по вертикали" (имперский центр-зависимые пароды), в большей или меньшей степени игнорируя "горизонтальную" (межэтническую) конфликтогенность. Между тем позитивное значение империи могло состоять лишь в превращении так называемых контактных зон народов в культурогенезиру-ющие. Вырождение имперского центра в полицейскую государственность или ослабление его дисциплинирующих начал означали, что преобладание получат межэтнические конфликты, которые придадут всей системе старых связей многовекторное агрессивное качество (31,17-24).

Стоит поэтому сформулировать ряд принципов, которые могли бы поставить заслон для упрощенчества. Во-первых, национальные движения стоит изучать скопом лишь в контексте анализа разложения старой системы. При всем тяготении к солидарности в рамках "Российского Интернационала" они оставались разнохарактерными по конечным целям и психологии, отражая особенности распада неслучайной имперской асимметрии. Часто национальные движения подпитывали и провоцировали друг друга взаимными опасениями — не только этнофобскими, но и "классовыми". В любом случае не следует их романтизировать. Вопреки риторике лидеров внутренняя психическая природа национализма настолько архаична, что ему неизбежно сопутствует обнажение самых темных сторон человеческой натуры.

Во-вторых, терминология национальных лидеров могла быть сколь угодно "ученой" и радикальной, но ментальность тех, кто шел за ними, оставалась имперски-этноиерархичной. Суть национальных движений состояла в попытках пересоздания российского комплекса на федералистских основаниях, а это, вопреки унитаристским предрассудкам, — вовсе не новость для России. Поскольку наций в европейском смысле слова в империи не сложилось (за исключением финнов и поляков), это были, строго говоря, не национальные, а субнациональные или этнонациональные движения.

В-третьих, культурно-автономистский компонент движений был весьма силен на их начальной стадии у развитых или русифицирующихся этносов. У малых народов он составлял основу действий их слабых элит и в дальнейшем, колеблясь от культуртрегерства до эт-ноизоляционизма. Это подтверждает охранительно-этноидентифика-ционный характер "национальных революций" — часто вопреки агрессивной и социалистически-интернационалистской лексике их лидеров. Роль религии поначалу была невелика (даже в Средней Азии), хотя в целом усиливалась, приобретая то характер борьбы за автокефалию (у украинцев, грузин), то колеблясь от симбиоза революционности с эгалитаристскими постулатами веры до конфессионального консерватизма (особенно у мусульман) (1, 141; 10, 157170; также см.: 12; 20; 24; 26; 31; 49).

Наконец, следует учитывать, что почти все этнонациональные движения набирали силу и принимали агрессивный характер в связи с их "солдатизацией" (в Средней Азии роль солдат сыграли так называемые тыловики — люди, мобилизованные на военно-инженерные работы в 1916 г. и возвращенные домой Временным правительством). В национальных революциях (подсистемах развала им-перства) происходили те же социально-политические процессы, что и в России в целом. Не случайно после Февраля их либеральные лидеры старого поколения или вынужденно перекрасились, или были потеснены социалистами, которые, в свою очередь, оказались в роли заложников охлоса, осуществляющего этноконсолидацию через племенные инстинкты (1, 141-142; 10, 174-175; 31, 24-25; также см.: 8; 20; 24; 30; 49).

Считать, что местные националисты были генераторами "сепаратизма" до Октября не приходится. Империю разваливали деятели самой центральной власти, не умевшие совместить доктрины с реальностью и тем самым усиливавшие психическое напряжение в обществе. Послеоктябрьский сецессионизм носил характер бегства от большевистской "анархии" (10, 173-176). Но отделение от России спасло лишь на время. Вскоре лидеры окраинных правительств получили своих собственных "национальных" большевиков (1, 258259). В конечном счете победителями оказались большевики исторического Центра России, ибо для них задачи агрессии идеи упростились: к интернационализму незаметно подключался допинг велико-державия; противниками автоматически становились все, кто выступал против их планов (1,155-156, 260-261).

4. Институционные факторы провоцирования н сдерживания социального насилия. Вопреки распространенным представлениям, пресловутое двоевластие само по себе не следует рассматривать как фактор, изначально провоцирующий "анархию". На деле оно отвечало известной формуле "народу — мнение, царю — власть", т. е. соответствовало традиционной парадигме властвования. Советы первоначально поддержали Временное правительство, ничуть не ограничив ее организационно (1, 173-178). Точно так же стихийно возникшие на местах общественные исполнительные комитеты или комитеты общественной безопасности поддержали власть, самым фактом своего существования указав, что эффективная власть может быть реорганизована на традиционных "соборных" основаниях — разумеется, при условии, если она будет действовать в русле основных устремлений народа (1,178-180; 25, 37).

В условиях системного кризиса империи любые невнятные и неудачные, т. е. непонятные народу шаги власти приобретали провоцирующее значение. Поистине роковой для нее стала политика "не-предрешенчесгва", которая могла бы оправдать себя только при своевременном — не позже лета 1917 г. — созыве Учредительного собрания. Возможно, у Временного правительства был даже несколько больший запас времени: резолюции многочисленных съездов общественных, корпоративных, профессиональных, национальных съездов различного (общероссийского и губернского) уровня весны-лета 1917 г. свидетельствуют, что свергать власть никто, кроме части анархистов, не собирался. Даже кризисы (апрельский и июньско-июльский), спровоцированные политическими распрями, стоит рассматривать как предупреждение власти, а вовсе не готовность к ее свержению даже со стороны наиболее возбужденной части низов. Ситуация стала меняться после провала июньского наступления и особенно после корниловских событий. Власть, во-первых, вопреки ожиданиям и надеждам, стала казаться" чужой", а во-вторых, "опасной" (после выступления Корнилова). Последний фактор и вызвал "большевизацию" Петроградского и Московского советов (1,181-182,188-190; 25, 26-28).

Постепенно все более значительную дестабилизирующую роль стало играть расхождение позиций между низовыми и высшими самоуправленческими органами, прежде всего солдатскими комитетами и крестьянскими организациями (фактически низовой ячейкой последней стала община). Здесь нарастало недовольство низов политическими функционерами, точнее их "уговаривающей" демагогией. Естественно, в этих условиях преимущество стали получать радикальные политики (не только большевики), укреплявшие свое положение в низовых организациях (вовсе не обязательно в Советах) (1,178,181; 25,37-39).

Представляется, что наиболее раздражающим околовластным фактором стала теперь череда различных общероссийских совещаний и переходных органов народного представительства корпоративного типа начиная с так называемого Государственного совещания и кончая "Предпарламентом". К этому времени процесс десакрализа-ции власти приобрел галопирующий характер. Октябрьское выступление большевиков стала возможным благодаря не только готовности (как показывают документы, вовсе не столь решительной) части питерских рабочих и солдат к действию, но и апатии основной массы населения городов к партийной политической борьбе на любых выборах, за исключением, разумеется, выборов в Учредительное собрание (1, 96-97; 133; 181-182; 35,187-193).

Можно сказать, что само законотворчество процедуры выборов, копирующее чужие образцы, стало невольным ускорителем революции. В сущности всеобщее, равное, прямое и тайное голосование было совершенно непривычно для России. Принцип "один человек — один голос" по существу нарушал сложившуюся внутрисемейную иерархию. В связи с этим психология ожидания Учредительного собрания сыграла весьма значительную и специфичную роль в укреплении власти большевиков: в то время, как умеренные политики ожидали пришествия "Хозяина Земли Русской", массы, поощряемые большевиками, занялись настоящим самоуправством на низовом уровне, зачастую откровенно погромного характера (1, 98-99, 101-102, 105, 107, 109-111, 122-123, 126-127, 129-139, 147151).

5. Роль средних слоев. Принято считать, что срыв процесса демократизации в традиционную российскую смуту в значительной степени связан со слабостью среднего слоя. Действительно, городские средние слои в России обладали заметной спецификой. В их массе резко выделялись "новые" страты (интеллигенция, служащие) и традиционная мещанская масса. Прослойка собственно мелкой буржуазии в европейском смысле слова была слишком тонка и слаба как в хозяйственном, так и в политическом отношении (2, 1943).

Более того, мещанская масса городов оказалась заражена бунтарством. Городские бунты, ставшие заметными не только после свержения самодержавия, но уже в годы Первой мировой войны, были связаны главным образом с нехваткой продовольствия и других предметов первой необходимости. Часто их единственным "идейным" наполнением было представление о том, что "власти поощряют спекулянтов". Стихийные возмущения горожан, в которые эпизодически втягивались не только инертные мещанские массы, но и часть интеллигенции, вполне сравнимы со средневековыми городскими бунтами с почти непременным черносотенным компонентом. На различного рода выборах (от муниципальных до выборов в Учредительное собрание) поражает обилие непартийных "мещанских" списков, часто не имеющих шансов на успех — последнее подтверждает преимущественно архаичный характер действий городского мещанства. Осенью 1917 г. этим смогли парадоксальным образом воспользоваться наиболее европеизированные кадеты, сумевшие извлечь политическую выгоду из своего положения самой правой политической партии (2,164-271; 5, 41-45).

Пик бунтарства средних городских слоев приходится на 1918 г. В целом для власти это было неопасно вследствие локального характера выступлений. К тому же средние слои города были не "производящей", а "потребляющей" продовольствие социальной силой. На них можно было воздействовать методами подачек и устрашения. Неслучайно волна городских возмущений фактически сошла на нет с объявлением большевиками "красного террора" (1,239-243).

6. Лидерство и харизма в революции. Динамика политических кризисов 1917 г. свидетельствует, что ни одна из партий не смогла выдвинуть харизматического лидера общероссийского масштаба. Между тем революция требует концентрации власти, а не ее распыления соответственно идейной вкусовщине.

Деятелям Февраля и Октября посвящены не только многочисленные очерки, но и целые научные биографии. В целом они отмечены одним принципиальным недостатком: в них много говорится об исторических личностях, но почти ничего — о личности в истории социального хаоса. Исследователи непроизвольно выделяют те их качества, которые годятся на все времена. Герои 1917 г. чаще странным образом как бы "выпадают" из того времени, в котором им следовало проявить себя. Это относится в особенности к Милюкову, но также и к Керенскому, Чернову, Церетели, не говоря уже о фигурах второго ряда (1, 203-210; 4, 165-172; 40, 36-38). На их фоне большевистские вожди смотрелись более убедительно в силу того, что провоцировали социальный хаос, своими лозунгами оправдывая разрушительные инстинкты и иррациональную ненависть. "Секрет" успеха Троцкого и Ленина связан с тем, что они сумели убедить равнодушных к политике людей, что разрушительные действия толп являются своего рода защитными действиями народа от вездесущих социальных злодеев (1, 202-218; 25, 33-36; 18, 54-58).

Исследование показывает, что проблема лидерства в 1917 г. решалась достаточно просто, даже примитивно: харизму обеспечивала изоморфность лозунгов "героя" ожиданиям "толп". Строго говоря, большевизм 1917-1918 гг. был не партией в европейском смысле слова, а обычным для России своеобразным генератором нетерпения масс, в котором способности вождей видеть слабости "империалистической" системы сочетались с фанатической настроенностью их соратников на ее полное разрушение (1, 211-219; 14, 5-6; также см.: 17, 19, 21, 22, 23, 32). При этом успех большевизму обеспечивала не только четко обозначенная иерархия вождей (чего не было в других социалистических партиях), но и наличие всевозможных "вожаков". Они-то и перекинули мостик между революционными утопистами и ожесточенными погромщиками. Насилие стало работать на идею (1, 219-231; 40, 25-30).

7. Революция как проблема культурогенеза. Длительное господство политической историографии в изучении Октябрьской революции в принципе не препятствовало перенесению вопроса в подобную плоскость. Но при этом предполагалось его решение только в понятиях "прогресса" или "регресса" с неясными, но непременно статистически ощутимыми очертаниями того и другого. Социокультурный анализ революции означает принципиально иной подход: оценку революции сквозь призму изменения или устойчивости человеческого архетипа.

Поскольку Российская империя изначально подпитывалась внутренними самообольщениями и стимулирующими иллюзиями со стороны низов, то станет понятным, почему кризисы ее властного начала вызревали незаметно, а проявлялись спонтанно (45, 509; также см.: 15,16,17; 21; 29; 29; 30; 32; 34; 41; 43; 44; 46, 47).

Этическая стадия кризиса связана с длительным процессом де-сакрализации власти, чему положили начало попытки подмены ценностных оснований самодержавия просветительским и бюрократизированным абсолютизмом, кульминацией которого стала ненависть к конкретному властителю (народ настроен вновь и вновь "извинять" власть, но если будет исчерпан этот ресурс, то правитель обречен). Идеологический компонент кризиса был обусловлен формированием в ХЕК в. европейски просвещенной и рационалистически мыслящей элиты, точнее "общества". Политическая стадия кризиса обязана своим происхождением незримому разделению людей образованных ца все более "тяжелеющую" бюрократию и все менее терпеливую интеллигенцию. Управленческая неэффективность власти назревала по мере того, как интеллигенция, нравственно и интеллектуально превзойдя бюрократию, приступила к выработке альтернативных структур — от партий до "общественных" организаций, в результате чего функции державного управления стали повсеместно блокироваться. Особенно заметна она стала в годы Первой мировой войны. Так Россия приблизилась к историческому рубежу свержения самодержавия, оказавшегося полностью десакрализованным в глазах масс (1,16-20; 45-54; 40, 26-30, 33).

Теоретически хорошо понятна начальная стадия кризиса: любая разбалансированная система становится чрезвычайно чувствительной к внешним воздействиям, слабые сигналы на входе ее могут получить неожиданный резонанс, последующее поведение системы становится непредсказуемым. Лучше всего подобная ситуация иллюстрируется вторжением марксизма в Россию, когда его стали изучать и пропагандировать люди, не имеющие никакого непосредственного отношения ни к рабочему движению, ни к "ужасному" капитализму вообще. Но этот же фактор мог послужить перестройке системы, а не ее расползанию. Предопределенность падения Романовых оказалась связана с мировой войной, скрутившей все предыдущие компоненты кризиса в тугой узел (что хорошо почувствовали люди, обладавшие инстинктом надвигающейся смуты, прежде всего Ленин) и добавившей к ним взрывоопасную маргинализацию основных производительных сословий. Наступившая вслед за тем социальная стадия кризиса была порождена не просто ухудшением положения масс, а их изумлением перед тем, что новая власть не способна на магическое удовлетворение их ближайших нужд. Выделившийся на этом фоне охлократический компонент кризиса связан со способностью вынужденных социальных изгоев сбиваться в толпы, зараженные психологией вседозволенности. Наконец, рекреационный этап кризиса связан с "остыванием" общеимперского социального пространства как в связи с физическим выбыванием пассионариев революционного времени, так и с охлаждением к ним народа, соглашающегося теперь на любую власть, особенно ту, которая, удовлетворив его ближайший инстинкт и выпустив пар иррациональной ненависти, сумеет воззвать одновременно к утопии и традиционализму (1, 61-67, 343-344).

Анализ рекреационной стадии системного кризиса империи представляет наибольшую трудность. Если предыдущие стадии кризиса можно анализировать и сопоставлять по известного рода фактологическим рядам и знакам отметин грубого насилия, то теперь решающее значение приобретает невербализированное движение "людских душ", соглашающихся на любую власть ради порядка. Представляется, что уловить, что система подошла или прошла конечную стадию кризиса, можно на знаковом уровне — в связи с накоплением элементов эстетизации процесса упорядочения хаоса. И здесь куда больше подскажут не факты, а худо ж еств енные образы, порождаемые постреволюционной эпохой (1,181-182, 344-345).

Империя, выстроенная на эмоционально-идейных, а не прагма-тистских основаниях, эластична и хрупка одновременно. Кризис — форма ее исторического существования и способ энергетической подпитки. Проще говоря, исследуемый революционный кризис можно представить в виде "смерти-возрождения" империи, в ходе которого ее базовые элементы исторгают из нее то, что мешает органическому течению их примитивного существования. В этом смысле революция может рассматриваться как культурогенный акт самосохранения сложноорганизованной системы, жертвующей чуждыми, мертвящими ее или "преждевременными" элементами.

В чем же тогда смысл или "урок" Октябрьской революции? Только в одном: имперские системы патерналистского типа способны изменяться только на "клеточном", "человеческом" уровне; "истинная революция" для них — это "революция сознания". Анализ психоментальной ситуации периода революционного кризиса можно рассматривать как необходимую часть осмысления всего этого.

ОСНОВНЫЕ НАУЧНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ, полученные в ходе исследования, изложены в следующих работах:

1. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М-, 1997. 27 п.л.

2. Борьба за массы в трех революциях в России: пролетариат и средние городские слои. М., 1981. (В соавторстве с А.Е. Ивановым, H.A. Ивановой, В.В. Шелохаевым). 17,6 (7) п.л.

3. Пролетариат в трех российских революциях. М., 1987. (В соавторстве с А.П. Корелиным и А.И. Уткиным). 15 (6) п.л.

4. Политические маневры контрреволюции в 1917 г. (к вопросу об изучении новых непролетарских политических образований) // Непролетарские партии России в годы буржуазно-демократических и в период назревания социалистической революции. М., 1982. 0,8 п.л.

5. Об эволюции сознания средних городских слоев в 1917 г. // Городские средние слои в Октябрьской революции и гражданской войне. М., 1985. 0,9 п.л.

6. 1917 год: революционное творчество масс // Великая Октябрьская социалистическая революция и современный мир. М., 1987. (на английском, французском, немецком, испанском, португальском, арабском языках). 1,2 л.

7. Российский пролетариат в 1917 г. в освещении советологов // История СССР. 1987. № 5.1.5 п.л. (В соавторстве с А.Ю. Скворцовой).

8. Общероссийские и национальные партии Украины в 1917 г.: к характеристике взаимодействия // Великий Октябрь — торжество марксизма-ленинизма. М., 1987. 0,3 п.л.

9. Национальный вопрос в планах российской контрреволюции // Проблемы истории и историографии Октябрьской революции и гражданской войны. М., 1988. 1,1 п.л.

10. Национально-освободительное движение народов России и крах российской буржуазной государственности // Исторические записки. 1989. Т. 117.1,6 п.л.

11.1917 год: большинство народа и проблемы революционного сознания // Вопросы истории КПСС. 1989. № 6.1,2 п.л.

12. Интернационализм социалистической революции и современная советология: проблемы теории // Революция и народы России: полемика с западными авторами. М., 1989. 2 п.л.

13. Октябрьская революция: к критике методологических основ немарксистской историографии // Современная зарубежная немарксистская историография: критический анализ. М., 1989. 1,5 п.л. (В соавторстве с И.В. Михайловым).

14. О статье В.И. Ленина "Карл Маркс" // Памятные книжные даты, 1990. М., 1990. 0,8 и.л.

15. "Военный коммунизм": идеология и общественное развитие // Вопросы истории. 1990. №3. (в соавторстве с В.В. Кабановым). 1,8 п.л.

16. 1917 год: Россия на изломе мировой истории // Вестник высшей школы. 1990. №10.1 п.л.

17. Революция и реформа (выступление на "круглом столе") // Новая и новейшая история. 1991. №2. 0.2 п.л.

18. Путь к Октябрю /7 Октябрь 1917: величайшее событие века или социальная катастрофа? М., 1991.1,8 п.л.

19. На повороте. 1917 год: революции, партии, власть // История Отечества: люди, идеи, решения. М., 1991. 2,2 п.л.

20. Революционный процесс и национальный фактор // Октябрьская революция в Средней Азии и Казахстане: проблемы, перспективы изучения. Ташкент, 1991. 0,8 п.л.

21. Диктатура доктрины // Родина. 1992. 0,4 п.л.

22. 1917 год: почему не состоялся парламентаризм? // Народный депутат. 1992. №15. 0,6 п. л.

23. Переворот или кризис империи? // Родина. 1992. №10. 0,

24. Национальный фактор в Октябрьской революции // Октябрьская революция. Народ: ее творец или заложник? М., 1992. 0,6 п.л.

25. Лидеры, партии, власть в 1917 г. // Красный Октябрь: двуликая история. Казань, 1992. 2 п.л.

26. Съезд народов и областей России // Политические деятели России. Энциклопедия. М., 1993. 0.2 п.л.

27. XX век российской истории и посткоммунистическая советология // Российская история, СССР, Российская федерация: история одной страны? М., 1993. 3,5 п.л.

28. 1917 год: взрыв на стыке цивилизаций // Историческая наука в меняющемся мире. Вып. 2. Казань, 1994. 0,6 п.л.

29. Октябрьская революция как социокультурный феномен // Россия в XX в. Историки мира спорят. М., 1994. 0,5 п.л.

30. XX век в истории России: имперский алгоритм? // Межнациональные отношения в России и СНГ. М., 1994.1,2 п.л.

31. Русофобия: происхождение психоза // Феномен народофо-бии. XX век. Казань, 1994. 1,2 п.л.

32. Идеи, которые нами правят // Родина. 1995. № 6.0.3 п.л.

33. Имперские этнофобии // Родина. 1995. №7. 0,7 п.л.

34. Гражданская война как апогей социокультурного раскола // Гражданская война и культура. М., 1996. 0,2 п.л.

35. Историографические метаморфозы "Красного Октября" // Исторические исследования в России: тенденции последних лет. М., 1996. 2,1 п.л.

36. К изучению психологии и психопатологии революционной эпохи: методологический аспект // Революция и человек: социально-психологический аспект. М., 1996. 0,7 п.л.

37. Октябрьская революция: новые подходы к изучению // Вопросы истории. 1996. №5-6. 0,9 п.л. (в соавторстве с П.В. Волобуе-вым).

38. Империя и российская революционность // Отечественная история. 1997. № 1-2. 5 п.л.

39. От войны к революции: рождение "человека с ружьем" // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997. 0,9 п.л.

40. Революция и человек (методологические заметки) // Крайности истории и крайности историков. М., 1997. 1,1 п.л.

41. Политические партии России в зеркале энциклопедии: проблемы и решения. Выступление на "круглом столе" // Отечественная история. 1997. № 3. 0,4 п.л.

42. Истоки и последствия солдатского бунта: к вопросу о психологии "человека с ружьем" // Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. 0,7 п.л.

43. Красная смута // Россия. 1997. № 11. 0,5 п.л.

44. Октябрь и XX век // Международная жизнь. 1997. № 11-12. 0,8 п.л.

45. The October Revolution: Seventy-Five Years On // European History Quarterly. Vol. 22.1992. N. 4. 1,3 п.л.

46. Revolution or Crisis of Empire? /7 Bulletin of the Aberdeen Centre for Soviet and East European Studies. 1993. June. N. 4. 0,3 п.л.

47. Die Oktoberrevolution in der russischen und Osteuropaischen Geschihte // Berliner Jahrbucher für Osteuropaischen Geschichte. 1994. Bd. 1.1,2 п.л.

48. The National Experience of War, 1914-1917 // Facing Armageddon: The First World War Experience. L., 1997. 0,5 п.л.

49. Vom Februar zum Oktober. Sozialismus und Nationalismus // Die Russische Revolution 1917. Wegweiser oder Sackgasse? Berlin, 1997. 1,1 п.л.

Подл, к печ. 29.04.98 Объем 2.25 п.л. Зак. 169 Тир. 10.0 Типография МПГУ