Становление литературного языка Италии: К типологии формирования романских литературных языков тема диссертации и автореферата по ВАК РФ 10.02.05, доктор филологических наук в форме науч. докл. Челышева, Ирина Игоревна

• Челышева, Ирина Игоревна
• доктор филологических наук в форме науч. докл.
• 1998

Оглавление диссертации доктор филологических наук в форме науч. докл. Челышева, Ирина Игоревна

16. Итальянский язык. Староиспанский язык. Старокаталанский язык. Старопровансальский язык. Галисийский язык (в соавторстве с Т.Б.Алисовой). // Введение в романскую филологию. Практикум. М.,

198 7.1,5 а. л.

17. Особенности формирования литературного языка Италии на раннем этапе. // Проблемы языкового варьирования и нормирования. М.,

198 8.0,2 а. л.

18. Documentos portugueses do sáculo XVI nos arquivos da URSS (в соавторстве с Е.М.Вольф). // Revista de historia. 1988, vol. VII. .0,5 а.л.

19. Средневековая романская проповедь как объект филологического анализа // Интердисциплинарные и межуровневые исследования. Калинин, 1989.0,5 а. л.

20. Переводное и оригинальное в средневековом тексте // Функциональная семантика: предикатные структуры. М., 1990.0,5 а.л

21. Языковое выражение национально-культурной принадлежности в истории итальянского народа. // Степановские чтения. Национально-культурная специфика речевого поведения. М., 1991.'.0,1 а.л.

22. Филологические проблемы средневекового перевода (на материале старопровансальской клерикальной литературы) (в соавторстве с Е.В.Морозовой). // Формирование романских литературных языков: Провансальский - окситанский. М., 1991.1,5 а.л.

23. О литературном языке итальянской поэзии XIII в. // Филологические исследования: семантика и перевод. М., 1992.0,5 а.л

24. Рец. на: Rizzi Е. Italiano regionale е variazione sociale: italiano ей Bologna. Bologna, 1989. И Вопросы языкознания. 1993, N 5.0,4 а.л.

25. Роль иноязычной культурной традиции на раннем этапе формирования литературного языка (на материале литературного языка Италии X3II в.). // Литературный язык и культурная традиция. М., 1994.1.5 а.л.

26. Оценочные структуры в португальских средневековых текстах (мир рыцарского романа). // Камоэнсовские чтения. Материалы первой научной конференции иортугалистов России. М,, 1994.0,1 а л.

27. Приемы и методы средневекового искуства перевода (на материале старопортугальских религиозных текстов). // Камоэнсовские чтения. Материалы второй научной конференции Португалией® России. М., 1995.0,1 а. л.

28. Выражение ценностной ориентации в средневековом тексте. // Функциональная семантика: оценка, экспрессивность, модальность. In memoriam Е.М.Вольф. M., 1996.1 ал.

29. Теория и практика процесса языкового нормирования в Италии XVI в. // Языковая норма. Типология нормализационных процессов. М., 1996.1 а.л.

30. Романские средневековые проповеди как источник реконструкции устной формы литературного языка // Литературный язык и устные сферы коммуникации. M., 1996.0,1 ал.

31. Проблемы этнической и языковой принадлежности в средневековой Романии. // Степановские чтения. Язык, Литература. Поэтика. М., 1997.0,1 а.л.

32. Фриульский: проблемы и перспективы функционирования малого языка в Италии. // Проблемы языков национальных меньшинств. М., 1997.1 ал.

33. Strattura lingüistica délia valutazione nel testo medíoevale, // Italianità e itaîianistica nell'Europa Centtale e orientale. Atti del П Convegno degli italianisti dell'Europa Centrale e orientale. Cracovia, 1997.0,5 ал.

34. О специфике курса истории итальянского языка // Теория и история германских и романских языков в современной высшей школе России. Калуга, 1998.0,25 а.л.

35. Le problème des unités de description dans l'encyclopédie "Les langues romanes" (в соавторстве с Б.ПНарумовым). // ХХП-ème Congrès international de Linguistique et de Philologie romanes. Résumés des communications. Bruxelles, 1998.0,1 a. л

36. Корсиканский - «новорожденный» язык на перекрестке двух культур. // Степановскне чтения. Проблемы межкультурной языковой коммуникации. М., 1998.ОД а.л.

37. Романская средневековая проповедь как источник реконструкции устной формы литературного языка. // Литературный язык и устные сферы коммуникации. М., 1998. 1,3 а. л.

Основной базой исследования послужили памятники итальянского языка Х-ХШ вв. Кроме того, привлекался материал иных романских регионов - Франции (французские и провансальские1 тексты), Каталонии и Португалии, а также тех ареалов Италии, которые не относятся к зоне распространения итальянского языка (Сардиния и Фриули). Благодаря проведенной в Италии в процессе подготовки фундаментального исторического словаря уникальной работе по полному описанию и компьютерной обработке всех рукописей на итальянском языке до 1375 г. (год смерти Боккаччо, выбранный как условная дата завершения классического периода истории итальянского литературного языка), появилась возможность представить весь корпус памятников X-XIII вв., на который и опирается наше исследование.2 Памятники же других литературных языков привлекаются выборочно, во-первых, как источник для сравнения и сопоставления и, во-вторых, как материал для освещения общетипологической проблематики формирования литературных языков.

1 Язык Южной Франции эпохи средних веков именуется в докладе провансальским в соответствии с исторически сложившейся традицией. Термин же 'окситанский' применяется к современному состоянию этого языкового ареала.

2 В свод, сделанный в Италии (см. Bibliografía 1992), не попала рукопись «Страстей Христовых» североитальянского, вероятно, венетского происхождения, хранящаяся в Б АН в Петербурге и датируемая XIV в.

Основу работы составляют памятники Х-ХШ вв., периода, который известный французский историк Ж.Ле Гофф назвал «сердцем средневековья». Любое хронологическое разделение в истории языка проводится несколько условно, но, вместе с тем, граница исследуемого периода - конец XIII вв., оправдана и как некоторый рубеж в формировании литературных языков. В Италии она разделяет додантовский период - periodo predantesco, и следующий этап - эпоху «Золотого Треченто», которая открывается творчеством Данте. Как поэт «сладостного нового стиля» Данте хронологически принадлежит к XIII в., но мы ограничиваем исследование лишь - поэтами сикуло-тосканской школы, хотя строго разграничить стильновистов и сикуло -тосканцев достаточно сложно. Тема «язык Данте» практически неисчерпаема и требует иной методики исследования, чем творчество его предшественников. Это уже развитие литературного языка на основе, заложенной на предыдущем этапе, своего рода классицизм, имея в виду образцовый характер языка и стиля.

Представляется правомерным провести условную черту между XIII и XIV вв. и для других регионов Романии. В истории французского языка это граница между старофранцузским и среднефранцузским периодом. В Южной Франции к X3V в. угасла средневековая провансальская литературная традиция. С последней четверти XIII в., с творчеством Рамона Льюля, начинается новый этап и в развитии каталанского литературного языка. Именно XIV в. рассматривается как граница галисийско-португальского периода - в дальнейшем развитие галисийского и португальского пошло разными путями. Вместе с тем, в докладе привлекается и более поздний материал если он иллюстрирует долговременные закономерности формирования литературных языков или выявляет перспективу развития некоторых тенденций.

Специально не рассматриваются и лингвистические идеи Данте. Но его осмысление языковых проблем, конечно, учитывается, наряду с идеями других авторов теоретических трудов (провансальские и каталанские риторико-грамматические трактаты XHI-X3V вв.). в которых присутствуют, в характерном для средних веков синтезе поэтики и грамматики, рассуждения о выборе языка и языковой правильности.

Доклад состоит из трех частей ( «Типологические характеристики романских средневековых литературных языков: опыт сравнительного рассмотрения», «Генезис письменного узуса и истоки формирования романских литературных языков», «Литературный язык Италии в начальный период: территориальное и функциональное варьирование и источники нормы»).

Часть 1. Типологические характеристики романских средневековых литературных языков: опыт сравнительного рассмотрения.

Литературный язык исторический отдаленных периодов много и плодотворно изучался отечественными романистами (отметим работы В.Ф.Шшлмарева, Г.В.Степанова, Т.Б.Алисовой, Н.А.Катагопщной, З.НВолковой). При этом средние века противопоставлялись последующей эпохе (начало которой для основных романских языков обычно датировали XIV в.) как «язык преднационального периода» -«национальному литературному языку». Термин «литературный язык донационального периода» представляется не вполне удачным, поскольку увязывает развитие языка с историческими и политико-экономическими категориями ( нация, национальность, государство). К тому же в этом случае предполагается, что за донациональным периодом последует национальный, что не всегда однозначно. Итальянский, например, стал национальным государственным языком лишь во второй половине XIX в., с созданием единого государства, что еше не означало прочного единства итальянского народа (достаточно вспомнить слова одного из основателей объединенной Италии М.Д'Адзельо: «Италия создана, теперь осталось создать итальянцев»). Каталанский был таковым скорее в XIV- первой половине XV в., чем в XIX в., когда утратил и относительно унифицированную литературную форму, и функции государственного языка.

Как уже отмечалось, мы предпочитаем связывать состояние языка с общим этапом развития цивилизации и говорить о литературном языке средневековья, хотя известная условность такого наименования остается - во Франции XV в. еще с полным основанием относят к «осени средневековья», в Италии же это эпоха возрожденческого гуманизма.

На наш взгляд, нуждаются в уточнении некоторые терминологические проблемы, за которыми стоят фундаментальные закономерности функционирования литературного языка в исторически отдаленную эпоху. Мы разделяем точку зрения, согласно которой литературный язык рассматривается как одна из форм существования языка, противопоставленная остальным по ряду признаков, ведущими из которых можно считать обработанность и связанную с ней селективность [Гухман, Семенюк 1983, 5]. Полифункциональность же оказывается для литературного языка достаточно условной характеристикой. Не говоря уже о всеобъемлющем разграничении функций между латынью и народными языками, можно привести пример крайне функционально ограниченных письменно-литературных традиций. В Х1-Х11 вв. существовала деловая письменность на сардинском языке, причем Сардиния в использовании народного языка в документах обогнала остальные романские регионы. Юридические тексты Сардинии отличались определенной обработанностью (развитая терминология, устойчивые синтаксические структуры) и некоторой степенью наддиалектности (основываясь на логудорском диалекте, они избирательно отражали территориальные черты и функционировали в инодиалектных ареалах). Других литературных функций сардинский язык в это время не исполнял, а к XIII в. оказался вытеснен латынью.

Ограниченным может быть и разнообразие форм существования литературного языка, причем не только языка древнейшей формации. Итальянский литературный язык веками существовал как письменный, недоступный, а иногда и непонятный большинству населения Италии. Литературный же устный общеитальянский язык (именуемый в Италии italiano standard) до сих пор находится в стадии становления и существует скорее как тенденция, чем как факт языковой реальности.

Как ни парадоксально, при изучении языка Апеннинского полуострова встает вопрос о правомерности определения «итальянский» в приложении к литературному языку X-XIII в. Итальянским литературным языком именуют ту форму, что сложилась на основе обработанного варианта флорентийского наречия тосканского диалекта, с опорой на язык Данте, Петрарки и Боккаччо, и в письменном узусе постепенно, начиная с XV в., распространилась по всей Италии. При описании внутренней структуры итальянским также именуется только тосканский языковой тип. Для языкового сознания итальянцев характерно не противопоставление итальянского литературного языка диалектам этого языка, а противопоставление итальянского языка (долгое время существовавшего только в письменно-литературной форме) или регионального варианта итальянского языка - диалектам Италии. Долгое время (с момента утверждения нормы и ее кодификации в XVI в. и вплоть до 60-х it. XX вв.) для итальянцев понятия «литературный язык» и «итальянский язык» оставались синонимами. Таким образом до Данте следует скорее говорить о литературном языке (языках) Италии, но не об итальянском литературном языке, которого еще не было.

Обратимся к сравнительно-типологическому описанию средневековых романских литературных языков, характеризуя более подробно специфику Италии. Признаки, на основании которых можно провести типологическое сопоставление становления и развития литературных языков и общая схема сравнения выработаны лучше всего для славянских языков [см.: Толстой 1998]. В приложении к романским языкам мы значительно изменили состав компонентов предлагаемой схемы. Выделяются несколько фундаментальных проблем и их более частные аспекты:

A. Особенности исторического развития литературного языка, где выделяются следующие моменты:

1. Раннее/позднее возникновение литературной традиции;

2. Сохранение традиции/ разрыв с традицией с уточнением причин этого разрыва, которые могут быть связаны как с внеязыковыми, так и с внутриязыковыми факторами;

3. Непрерывность в развитии/перерыв в развитии литературного языка или его угасание;

4. Периодизация литературного языка.

Б. Становление литературного языка в свете проблем формирования этноса, национальной культуры, государства:

1. Этническая и языковая идентификация носителей языка;

2. Наличие/отсутствие единого культурно-политического центра;

B. Соотношение литературного языка с другими формами существования языка:

1. Территориальное варьирование языка и варианты литературного языка;

2. Тенденции к наддиалектности и талы наддиалетных языковых форм;

Г. Типология языковых ситуаций:

1. Типы двуязычия и многоязычия

2. Соотношение книжной и народной традиции

Д. Тенденции к норме и источники нормирования.

Рассмотрим ситуацию в средневековой Романии, ориентируясь на выделенные группы проблем. Учитывая ограниченный объем доклада, отдельные проблемы будут изложены с разной степенью подробности.

А. Особенности исторического развития литературного языка.

Возникновение литературных языков тесно связано с появлением первых письменных свидетельств на романских языках. Когда речь идет о первых романских текстах, противопоставление литературный - нелитературный язык оказывается достаточно условным. Большинство древнейших документов на романских языках появилось на фоне высокоорганизованной латинской письменной традиции, тем или иным образом были с ней связаны и обладали известной степенью наддиалектности и обработанное^ а также определенными жанровыми характеристиками (см. Часть II).

В Италии первые тексты на народном языке появились достаточно рано - в середине X в. "Веронская загадка" конца IX в. относится, по нашему мнению, скорее к латыни "circa romangum", о которой речь пойдет ниже. Но в целом итальянский, французский и провансальский относятся к языкам с достаточно ранней письменной фиксацией (с LX-X вв.). Каталанские же и португальские письменные свидетельства появляются поздней - на рубеже ХП-ХШ вв. Для языков с ранней письменной фиксацией характерно обретение в течение последующего века устойчивой литературной традиции и появление разножанрвых памятников (французский эпос, куртуазная лирика в Провансе, житийная литература и религиозная поэзия и в Северной, и в Южной Франции). На этом фоне бросаются в глаза краткость и отрывочность языковых свидетельств народного языка в Италии XI-XII вв. по сравнению с памятниками французского и провансальского языка той же эпохи. Тексты же, которые с полным основанием можно считать памятниками литературного языка, в массе своей появились лишь во второй четверти XIII в., что поздно не только по сравнению с литературой заальпийских соседей Италии, но и по сравнению с памятниками языков Пиренейского полуострова.

Но такому началу противоречит дальнейший ход истории итальянского литературного языка. В Италии очень быстро сложилась устойчивая литературная традиция, дошедшая в основных своих линиях до наших дней. В течение одного века Данте, Петрарка и Боккаччо не только заложили основы литературного языка, но и на практике нормировали его. Таким образом, непрерывная литературная традиция на итальянском языке насчитывает уже более 700 лет. Отметим, что и для остальных крупных романских языков - французского, кастильского, португальского, литературная традиция не прерывалась, но переходила на новый этап развития, что было сопряжено с изменениями как во внутренней структуре, так и в функциональной парадигме.

Ситуация же с литературным языком Италии уникальна тем, что в нем не происходило глубоких структурных изменений, подобных тем, какие произошли, например, во французском в среднефранцузский период. Итальянскому не были свойственны и достаточно типичные для литературных языков Европы в период их становления как национальных сдвиги в диалектной базе (например, утрата позиций северных диалектов в литературном португальском в XV в.), закрепившая расхождение португальского и галисийского ареалов.

Разумеется, нельзя представлять литературный язык Италии как языковое образование сразу же возникшее в законченном и готовом виде, наподобие Афины Паллады, вышедшей во всеоружии из головы Зевса. Языковая динамика часто ощущается как постепенное совершенствование литературного языка при сопоставлении, например, новелл с одинаковыми или подобными сюжетами в «Новеллино» и «Декамероне», философских комментариев «Риторики» Брунетго Латини и философской прозы дантовского «Пира». Более того, внимательный анализ показывает, что язык одного автора, даже внутри одного произведения, не остается без изменений. Так, М. Корта, обратившись к дантовскому трактату «Пир», отметила, что язык книги IV по сравнению с первыми тремя отличается большей семантической и синтаксической гибкостью, сложностью и, вместе с тем, логической четкостью в построении как формального, так и содержательного аспекта предложения [Согй 1983].

Естественно, что итальянский литературный язык не оставался абсолютно неизменным во времени. Хотя староитальянский, т. е. язык ХШ-ХУ вв., понятен современному читателю, разница вполне ощутима. Но изменения в структуре итальянского литературного языка трудно фиксировать и анализировать, и не столько потому, что их не так уж много или они незаметны, сколько потому, что они в какой-то мере не системны и зачастую трудно датируемы. Такое положение задано всем ходом истории итальянского языка в целом и процессом становления литературного языка Италии. Для итальянского языка характерна очень ранняя завершенность процессов перехода от латыни к народному языку. Другая сторона этого же явления — отсутствие ярких инноваций в течение документированного периода, особенно в диалектах Центральной Италии, в том числе и в Тоскане, где зародился литературный язык. В старофранцузском языке можно, например, констатировать постепенный распад именного склонения, происходивший с различной скоростью в разных региональных вариантах. В португальском довольно поздно сложилась современная система носовых гласных и дифтонгов, которую, следовательно, можно считать отличительным признаком современного состояния литературного языка в отличие, скажем, от галисийеко-португальского. Итальянский же язык не дает основания для выделения подобных общих тенденций и, особенно, для распределения внутриязыковых признаков по синхронным срезам с тем, чтобы выделить определенные этапы развития литературного языка. Лишь отдельные факты можно датировать достаточно четко, например сохранение предударного е в формах будущего времени во флорентийских памятниках XIII в. и постепенное его исчезновение в течение XIV в.: уНто

Итальянский язык плохо поддается периодизации на основании внутрисгруктурных признаков. Когда речь идет об истории литературного языка, во всех исследованиях преобладает разделение языкового материала по авторам или по литературным школам.

Отсутствие литературных жанров, предполагающих устную традицию бытования (эпос), постоянная ориентация на авторов прошлого, отсутствие влияния живой устной речи, развитие литературного языка исключительно в письменной форме - все это привело к тому, что в итальянском трудно выделить основные черты развития литературного языка. Те или иные формы оказались закрепленными в нем в известной степени случайно, например, варианты с сохранением или изменением интервокального согласного. Иллюстрации такого положения широко известны: padella, scudo, podere наряду с spata, potere, ftatello; luogo, ago, pregare, lago рядом с fuoco, recare, secondo; ricevere, riva, рядом с sapere, capo, opera . Трудно определить в каждом конкретном случае, почему именно данная форма вошла в литературный язык. Это можно объяснить влиянием нетосканских (прежде всего северных) диалектов; не исключается проникновение во Флоренцию форм из других тосканских наречий, закреплению формы могло способствовать ее наличие в текстах «трех корон», а также влияние латыни, французского или провансальского языков. До сих пор в литературном языке Италии возможны дублетные формы, семантическая и стилистическая дифференциация которых не установилась: concludere, conchiudere; glandoîa, ghiandola; simbolezzare, simboleggiare; ftaudolente,frodolente, oggettivo, obbiettívo. Очень долго, иногда до середины ХЕХ в., сохранялось морфологическое варьирование и варьирование отдельных словообразовательных элементов: vo/vado, fo/faccio, devo/debbo/deggio etc.

Непрерывность литературной традиции не всегда однозначно предполагала преемственность этапов этой традиции. Для Италии следует отметить необычно рано оформившуюся идею сознательной языковой и литературной преемственности. Уже Данте, формулируя идею volgare illustre, опирался на языковой и литературный опыт своих предшественников: поэтов сицилийской школы, Гвштоне д'Ареццо, Гвидо Гвиницелли. В «questione della lingua» XVI в. различные партии постоянно взывали к авторитету прошлого, чтобы нормировать литературный язык Чинквеченто. Показательно, что в Италии словари языка писателей предшествовали толковым словарям итальянского языка как такового [см.: Лободанов 1995].

Сами итальянские авторы становились персонажами литературных произведений, закрепляя тем самым эту устойчивую преемственность. Можно вспомнить, что после разгрома альбигойцев Франция фактически забыла трубадуров. Отдельные попытки «воскресить» язык и культуру Прованса, например, вышедший в 1575 г. труд Жана де Нотрдама «Жнзнеохшсания древнейших и наиславнейших провансальских поэтов», как раз и пытаются вызвать из забвения «память предшественников, каковая. пребывала погребенною и якобы угасшею.» (Жизнеописания трубадуров 1993, 261]. В Италии же их образы заняли прочное место в средневековой и возрожденческой новеллистике. Пьер делла Винья и Фридрих II Гогеншгауфен, Брунетто Латини и Гвидо Кавальканти, Чекко Авджольери и Гвиттоне д'Ареццо — эти имена остались в истории итальянского языка и итальянской литературы, но кроме того они сами стали персонажами «Новеллино», «Божественной комедии», «Декамерона».

Представляется очень важным, что уже непосредственно следовавшие поколения не оставались равнодушными ни к судьбе, ни к творчеству, ни к языку своих предшественников, судили о них, хвалили, осуждали, равнялись на них. Это особенно заметно по сравнению с Францией, где старофранцузская литературная традиция была утрачена уже в среднефранцузский период. Нельзя утверждать, что она была совершенно не известна: все-таки темы и сюжеты, видоизменяясь, передавались из века в век, например, романы о рыцарях Круглого стола в печатных изданиях XVI в., но обращение к литературным памятникам прошлого актуальным для Франции не было. Гуманист Э. Пакье так писал на исходе XVI в. о языке своих предшественников: «. . .теперь же их язык уже захоронен в саркофаге времени. . .» [Pasquier 1956, 126]. И если и возникал некий филологический интерес к прошлым векам, то сам характер обращения со старыми рукописями свидетельствовал об утрате языковой и литературной традиции. В истории французского этот разрыв был связан, прежде всего, с глубокими структурными изменениями в языке, завершение которых относится к концу среднефранцузского периода.

Разрыву с литературной традицией предыдущей эпохи могли способствовать и внеязыковые причины. В Сардинии logudorese illustre был заменен документной латынью, когда на острове укрепились позиции католической церкви и шире распространилась латинская образованность. Утрата государственной независимости королевства Каталонии и Арагона способствовала угасанию каталанского и вытеснению его в Испании кастильским, а в Руссильоне французским. В XVI в. каталанский практически сошел на нет в художественной литературе, сохраняясь еще в локальной деловой письменности.

Когда речь идет о художественной литературе, разрыв в литературной традиции может быть связан со сменой эстетических и жанровых приоритетов. Языковой дивергенции галисийского и португальского способствовало исчезновение одной из основных составляющих, выступавшей языковым воплощением галисийскопортугальского единства - куртуазной поэзии. Ярким примером утраты важнейшего компонента литературной традиции остается гибель вместе с куртуазной культурой Прованса языка трубадуров в самой Южной Франции (за Пиренеями и за Альпами провансальский как язык куртуазной поэзии прожил несколько дольше).

Особенности исторического развития литературного языка определяют его периодизацию. Для романских языков, где письменность появилась достаточно рано, средневековый период распадается на два этапа: первый длится со времени появления первых памятников до XII в. и следующий - X3I-XIII вв. Второй период, как правило, характеризуется окончательным оформлением противопоставления латынь - народный язык (исчезают тексты, где неосознанно смешиваются латинские и народные структуры) и более четким распределением сфер функционирования языков, используемых как литературные в данном социуме, возрастанием количества памятников и кристаллизацией различных видов письменности, усилением тенденций к регламентации.

Для французского это разделение между le très ancien français 'раннестарофранцузского' и l'ancien français 'старофранцузского'. Для Италии граница между двумя периодами оказалась сдвинута из-за отрывочности и немногочисленности памятников XII в. к началу XIII в., когда завершается период, именуемый " le origini" 'истоки языка' и начинается собственно итальянский, «додантовский» период.

В литературном языке Южной Франции периодизация осложняется тем, что судьба провансальского как языка куртуазной поэзии и как языка деловой письменности (два основных типа литературного использования языка) после Альбигойских войн оказалась весьма различна. Для койне трубадуров с середины ХШ в. начался новый этап: была утрачена почва для развития в Южной Франции и вплоть до

XV в. центрами, культивировавшими провансальский куртуазный язык стали дворы Каталонии и Северной Италии. Деловая письменность на провансальском продолжала развиваться в Южной Франции вплоть до

XVI в., постепенно отступая перед французским. Более того, как литературный язык прозы провансальский в период декаданса поэтической традиции (XIV-XV вв.) даже утвердился и расширил свои функции (морально-дидактические трактаты, исторические, естественнонаучные сочинения).

Для языков с достаточно поздним появлением письменных памятников (каталанский, португальский) средневековый, начальный период выделяется как одно целое - от первых письменных свидетельств до начала XIV в.

В целом же отметим, что для истории литературных языков общеязыковая периодизация имеет меньшее значение, чем более частное деление по периодам, исходя из особенностей развития отдельных типов письменности и отдельных жанров.

Б. Становление литературного языка в свете формирования этноса, национальной культуры и государства.

Для этапа становления литературных языков важным, на наш взгляд, является вопрос о том, насколько осознавалась его обособленность от других языков, в том числе и от латыни. Название языка исходно могло опираться не на указание его этнической или географической специфики, а на фиксацию его функциональной связи с латынью. Так в Португалии португальский именовался просто linguagem 'речь, наречие', но не lingua 'язык'. Основное название итальянского до XVI в. - volgare 'народный язык' характеризовало итальянский как противопоставленный ученому, книжному языку, т.е. латыни.

В средние века языковое многообразие оценивалось скорее отрицательно, так как многоязычие связывалось с одним из заблуждений человечества - строительством Вавилонской башни. Проведенное исследование тех средневековых текстов, которые по самой теме и жанру содержат соответствующую информацию (путевые заметки, хроники, агиография, часто включавшая мотив паломничества, книги о «mirabilia mundi") свидетельствуют, что указания на этнические и языковые границы встречается достаточно редко, равно как и объяснения по поводу того, на каком языке объяснялся путешествующий в тех или иных странах. Почта ничего не пишет о языках Марко Поло, добравшийся от Венеции до Китая; не освещает языковые проблемы Робер де Клари, рассказывая о завоевании разноязычным войском крестоносцев Константинополя. Знаменитые проповедники (Бонавентура, Жак де Витри, Висент Феррер), путешествуя из страны в страну, произносили проповеди в Париже, Риме, Барселоне, но в каждом конкретном случае трудно установить, на каком языке читалась проповедь.

В средневековых текстах этноним (наименование народа) обретал специфическое содержание в зависимости от типа текста. В агиографии и литературе религиозного характера преобладает общее деление на христиан и неверных разного типа: арабы, турки, сарацины как именование приверженцев ислама, иудеи и неопределенная группа «язычников», (уда могут входить как идолопоклонники, так и мусульмане и даже «русские». В хрониках и различных памятников исторического типа указание на этническую принадлежность нередко на деле оказывается определением «по сюзерену, по принципалу», которое может совпадать или не сопадать с этническим. Так, противостоявшие французам в Альбигойский войнах войска сеньеров Юга именуются в «Песне об Альбигойском походе» raimonciencs по родовому имени графов Тулузских Раймон. Раннее и устойчивое обозначение французов -franceis, как представляется, связано не только с их обособлением от других романских народов, но и с ранним оформлением власти короля во Франции, подцаные которого и именовались французами. Выделенное в удел одного сеньера Поргукаленское графство положило начало Португалии как государству и португальцам как народу.

Южная Франция государственным единством никогда не обладала, но провансальский был наиболее авторитетным для всей Ромнии языком куртуазной поэзии. Само наименование «провансалец» в итальянской или галисийско-португальской поэзии обозначает человека, пишущего на куртуазные темы, трубадура, поэта. Например в стихотворении короля Португалии дона Диниша: Proençaes soen mui bem trobar e dizem eles que é com amor 'Провансальцы обычно очень хорошо сочиняют стихи и утверждают, что поют с любовью', где «провансальцам», сочиняющим по всем правилам, король противоставляет собственое творчество, более безыскусное и искреннее.

Интересно, что этнические наименования легко транспонировались, приобретая оценочное значение. Например, итальянцы в средневековой Франции именовались iombarts 'ломбардцы', а поскольку среди них было немало менял и ростовщиков, lombart стало значить 'алчный, скупой': . cardonal sunt pernant et lumbart 'кардиналы жадны и алчны' [Гарнье де Пон-Сент-Максанс. ок.1190; цит. по: Greimas 1968].

Достаточно сложно обстоит дело с этнической и культурной идентификацией итальянцев в средние века. Само слово Ytaliens 'итальянцы' зафиксировано довольно поздно: оно впервые появляется во французском тексте "Livres dou Tresor", написанном в 60-х гг. ХГИ в. флорентийцем Брунетто Латини в изгнании во Франции. В Италии же оно встречается лишь в 90-х гг. XIII в. у флорентийского прозаика Боно Джамбони. Дольше, чем в других областях Романии, итальянцы при сопоставлении их с другими романскими народами именовались latini 'латиняне'. Но преобладало определение по областям или коммунам: тосканцы, сицилийцы, маркезанцы, ломбардцы, венецианцы и др. "О Tosco!" 'О Тосканец! ' - обращается к Данте в Аду тень Виргиния.

Соответственно, общее наименование языка «вольгаре» уточнялось указанием на его территориальную принадлежность: volgar toscano, volgar umbro и т.д.

Встает вопрос, правомерно ли вообще говорить применительно к Х-ХШ вв. об Италии и итальянцах как некоем целом? И правомерно ли ставить вопрос о начальном периоде в развитии литературного языка Италии до Данте?

В политически раздробленной стране общий литературный язык не мог обрести опору в централизованной власти, как это было во Франции, где с усилием королевского домена, а потом и абсолютной монархии местные диалекты отступили перед поддерживаемым государственной политикой общефранцузским литературным языком. В Португалии национальный литературный язык сложился на основе койне столицы — Лиссабона, но без явной опоры на определенную диалектную базу, а скорее как результат смешения северных и южных диалектов. Но и для французского, и для португальского языков характерно известное равновесие и своего рода изоморфизм в исторических процессах формирования нации и государства, с одной стороны, и в процессах становления национального литературного языка и литературы на нем, с другой. В развитии же итальянского общества и государства и в формировании литературного языка Италии подобного параллельного движения не прослеживается. После распада неустойчивых варварских королевств и до середины XIII в. среди итальянских государственных образований, формы правления и территориальные границы которых были разнообразны и преходящи, доминировали две силы — папство и Священная империя. Они вовлекали в свою орбиту остальной Апеннинский полуостров. Позднее на первый план выдвинулись городские коммуны Центральной и Северной Италии, которые постоянно враждовали между собой и находились в сложных, то враждебных, то союзнических отношениях с морскими республиками (Генуя, Венеция) и с феодальными синьориями Севера. Юг же Италии в последней четверга XIII в. оказался политически связан с Францией (Анжуйская династия в Неаполитанском королевстве) и с Испанией (Сицилия в составе Арагонского королевства). Особое положение занимала Папская область.

Тем не менее, известная гармония между государственно-политическими, историко-культурными и языковыми процессами в Италии была. Конечно, политическая раздробленность страны усугубляла культурную разобщенность. Только внутри Тосканы войны сталкивали Флоренцию и Сиену, Лукку и Пизу, не говоря уже о более крупных конфликтах. Политическая и экономическая самостоятельность, различные государственные устройства, собственный диалект — все это формировало тип местного самосознания, привязанного не к Италии в целом, а к отдельному городу или области. Но, обращаясь к часто обсуждаемому в современной научной литературе вопросу о зарождении национального самосознания в историческом плане, можно утверждать, что никогда не исчезала некая идея итальянской общности, перекрывающая границы городов-государств, княжеств и синьорий Италии. Обзор точек зрения по этому вопросу см. в [Holtus 1985].

В глазах остальной Европы Италия воспринималась как нечто целое, а итальянцы — как один народ. Этому способствовала и географическая очерченносгь Италии: итальянцы появлялись в Европе морем или из-за Альп. Иностранцы же «спускались» в Италию с севера. Так, приход в Рим германских императоров называют discesa 'спуск*. Итальянцы, таким образом, оказывались противопоставленными остальной Европе. Кроме того, Италию объединяла общая память об античном прошлом. Не могло не оказать связующего действия и наличие общего религиозного центра — Рима.

Распространенному утверждению о том, что жители отдельных коммун до XVI в. воспринимали друг друга как иностранцев противоречат многие факты. Уже к концу XII в. северные города-коммуны, выступив против Фридриха Барбароссы в составе Ломбардской лиги, заявили, что сражаются «pro honore et libertate Italiae" 'за честь и свободу Италии'. В начале следующего века папа Иннокентий III, взывая к патриотизму коммун, обращался к "tota Italia" 'всей Италии'. Данте смотрел на всю Италию как на область lingua del si.

Конечно, эта идея итальянской общности не имела четкого воплощения ни в социально-политической, ни в культурной жизни средневековой Италии. Но именно потому, что государственное единство было недостижимо, на первый план выступала мысль о общем культурном наследии, о литературе на вольгаре как общем достоянии, независимо от места создания, и об общем для Италии языке, перекрывавшем диалектное разнообразие.

Среди романских ареалов можно выделить такие, которые достаточно рано обрели политический и культурный центр, постепенно усиливавший и свое языковое влияние. Это относится, прежде всег о, к Франции и к Португалии. Южная Франция и Апеннинский полуостров никогда не имели консолидирующего центра. В Италии кардинальной чертой исторического развития был географический, политический, культурный полицентризм. Говоря о влиянии итальянской политической ситуации на культурно-языковую, исследователи избегают термина opposizione 'противостояние', характеризуя отношения различных центров как collaborazione 'сотрудничество', sovrapposizione 'наложение', interferenza 'интерференция'. Полицентризм не был лишь фоном, на котором формировался литературный язык. Он обусловил взаимосвязь и взаимовлияние различных диалектных традиций и предопределил способ существования итальянского литературного языка - исключительно как письменного.

В - Г. Соотношение литературного языка с другими формами существования языка. - Типология языковых ситуаций.

Общая характеристика литературных языков эпохи средневековья обычно строится на основания отрицательных признаков - отсутствие языкового единства, отсутствие кодифицированных норм и общих критериев для выделения нормализующих тенденций, ограниченность функциональной сферы. Для того, чтобы наполнить характеристику литературных языков средневековой Романии некоторым «положительным» содержанием, мы совместили в одном разделе две группы признаков В и Г. Их разделение применительно к средним векам не так очевидно, как может показаться. Эта проблематика достаточно хорошо противопоставлена, когда речь идет, например, о локальных диалектных письменных традициях вольгаре, с одной стороны, и о соотношении всего комплекса этих традиций с латынью, с другой стороны. Но в реальной ситуации разница между отдельными формами существования одного языка и сосуществовавшими внутри одной функциональной парадигмы языками стиралась.

Генуэзец Персиваль Дориа сочинял лирику на провансальском и на принятом в Италии ХШ в. куртуазном вольгаре, опиравшемся на тосканизированный сицилийский диалект. Для человека, родным языком которого являлось североитальянское генуэзское наречие Лигурийского диалекта, обе эти языковые формы были одинаково «иностранными» и он использовал их как жанрово ограниченный поэтический язык. Несомненно, в литературный обиход Дориа входила и латынь. Интересно, что в послужном списке Персиваля Дориа - и Северная Италия, и Центральная Италия, и Южная Франция. В первой половине XIII в. он был консулом в Генуе, затем подеста в Acra (Пьемонт), подеста в Арле и в Авиньоне (Прованс) и управляющим Анконитанской Маркой. Мы можем лишь предполагать, с каким разнообразием романских наречий приходилось сталкиваться такому человеку, судьба которого вовсе не была уникальна для итальянца эпохи Дуэчекго.

Территориальное варьирование литературных языков романского средневековья в истории различных языков оценивается по-разному. Все исследователи отмечают относительное единство литературного каталанского XHI-XV вв. в прозе и в деловой письменности, в то время как в поэзии до XV в.каталанцы использовали общую с провансальцами надъязыковую форму.

Незначительно территориальное варьирование португальского литературного языка. До XIV в. основной литературной формой было галисийско-португальское поэтическое койне, а прозаические тексты, появившиеся позднее, уже ориентировались на язык столицы.

Для литературного языка Южной Франции более значимым, чем территориальное варьирование, явилось сосуществование нескольких функционально ограниченных вариантов: куртуазного койне трубадуров и традиции деловой письменности. Для других видов письменности степень надциадекгаости варьировалась. Так, среди ранних переводов Библии есть написанные на общепровансальском койне, близком по уровню обработанное™ к койне трубадуров - среди них один из самых ранних текстов на провансальском, перевод нескольких глав Евангелия от Иоанна (конец XI-начало XII вв.). А есть переводы, связанные с ересью вальденсов, они написаны на том варианте, что был принят в школах вальденсов в восточной части региона (рукопись из Карпаигра, Гренобльская рукопись, рукопись Пейреск).

Применительно к средневековой Франции для территориальных письменных вариантов в их литературном использовании термин «скрипта», заменивший преобладавший раннее термин "dialecte littéraire" 'литературный диалект'. Разные региональные скрипты обладали разным «весом» в общефранцузском масштабе и различной степенью функционального разнообразия. Можно сказать, что старофранцузский литературный язык предстает как совокупность скрипт, что не потиворечит мысли об общефранцузском единстве и особой роли, начиная с X3II в., языка Иль-де Франса.

Ситуация в Италии на первый взгляд напоминает французскую. В XIII в. литературный язык Италии предстает в многообразии локальных территориально ограниченных традиций, обладавших определенной степенью обработанное™ Чтобы указать на обработанный характер языковой формы в Италии часто используются определения, почерпнутые из лингвистической доктрины Данте: illustre (umbro illustre, veneziano illustre etc. ) или в приложении к языку поэзии - аийсо.

Особенность литературного языка Италии - в крайней дробности этих локальных традиций. Это соответствует общему территориальному разнообразию народного языка Апеннинского полуострова - Данте отмечал, что в Болонье на разных улицах говорят по-разному, а документы Венеции XIII в. отражают различия в наречиях центра города, Риальто, и одного из районов Лио Мадзор [TV].

Применительно к Италии эпохи Дуэченто термин "диалект" применяют с осторожностью. ДжНенчони справедливо заметил, что «мы должны остерегаться говорить о диалектах до Данте, потому что понятие диалекта предполагает как противоположность общий язык, который в первые десятилетия XIV в. еще не сложился» [Nencioni 1983, 34].

Представляется, что для романского средневековья правильней говорить о существовании литературного языка в виде совокупности территориально или жанрово ограниченных письменных традиций, которые противопоставлены необработанным устным локальным вариантам. Неверно представлять существование и развитие этих традиций обособленно друг от друга. Можно установить определенные типы междиалектного взаимодействия, оказавшие влияние на язык литературных памятников.

Наиболее естественным было взаимное проникновение диалектных форм географически сопредельных диалектов. Так, в первых деловых документах из Флоренции нередко встречаются формы, более свойственные, например, пизанскому или луккскому наречиям, а не Флоренции [TF, XV]. На границе Умбрии и юго-восточной Тосканы записывались лауды, которые с одинаковым основанием можно отнести и к тосканскому, и к умбрскому диалектам (некоторые лауды Коргонского лаудария).

Подобная ситуация отражает реальную языковую действительность, так как в пограничных зонах были возможны полиморфные варианты и при неустойчивости письменного узуса фиксировался то один, то другой вариант. Но и такие контакты, исходно опиравшиеся на географическую близость, связаны с культурной ролью определенного диалекта. На распространение западнотосканских форм в первых памятниках флорентийского происхождения не могло не повлиять то, что Пиза и Лукка стали важными культурными центрами раньше, чем Флоренция.

Экономический, политический, культурный авторитет Флоренции обеспечил позднее постепенное проникновение флорентийских форм в письменные памятники других диалектов. Для исследуемого нами периода подобное проникновение можно констатировать лишь в самой Тоскане. К концу XIII в. тексты из западных районов стали ориентироваться на Флоренцию.

Для процесса формирования литературного языка более важным, чем междиалектный характер, порожденный географическим примыканием диалектных ареалов, является процесс сознательного использования чужих диалектных и иноязычных традиций, воспринятых как образец определенного литературного стиля и жанра. Выяснить, насколько сознательно используются инодиалектные черты достаточно сложно. Одной из известных «головоломок» романистики является проблема языка первого из персонально известных трубадуров Гильема ЕХ графа Пуатье (1071-1126). Пуатье принадлежит к области языка оиль, а не языка ок. Гильем же писал на провансальском, причем у него встречаются и северопровансальские формы, совпадающие с французскими, и формы,характерные для большей части ареала языка ок (например, cheval/chevaus, cant/chant) . Или следует предполагать, что с течением времени сдвинулась на юг граница между провансальским и французским ареалами, иди Гильем выбрал чужой язык, наиболее приспособленный для поэтического изложения. Второе предположение автоматически означает, что до Гильема существовала авторитетная традиция куртуазной поэзии на провансальском. Тогда Гильем вряд ли может быть хронологически первым трубадуром, а он таковым является, поскольку о других сведений не сохранилось.

Наиболее убедительный пример общепризнанной жанрово обусловленной традиции - язык куртуазной поэзии, в силу ограниченности тематики обладавший в любом ареале высокой степенью единства. В средневековой Романии два ярких примера таких максимально интернационализованных литературных койне на народном языке - это язык галисийско-поругальской и провансальской поэзии, использовавшиеся за пределами собственного ареала в виде поэтического койне. Эти языковые формы можно назвать не только наддиадекхными, но и надязыковыми вариантами.

В Италии, где также сочиняли на провансальском, сложилась и собственная куртуазная традиция - сицилийская поэтическая школа. Отдельные диалектные признаки южного, сицилийского происхождения стали восприниматься как показатели стилистически изысканной поэтической формы, наряду с провансализмами и галлицизмами. Таким образом, диалектная принадлежность сикуло-тосканских поэтов определяется как «тосканский диалект с сицилианизмами». Подобная формулировка — «с сицилианизмами» справедлива и для некоторых стихотворных произведений Умбрии. И, как единичный факт, даже для отдельных образцов поэзии Севера (Baldelli 1971].

Для истории литературного языка в данном случае важно не столько проникновение южных форм далеко на север, сколько тот факт, что такое проникновение знаменует собой создание единой поэтической традиции куртуазной поэзии по всей Италии. Разумеется, это единство поддерживалось и единством тем, сюжетов, стилистических приемов.

Определенная языковая общность могла быть связана и с единой жанровой моделью, распространенной по всему ареалу. Это особенно заметно, когда речь идет о видах письменности, которые имеют четко очерченное назначение и определенную коммуникативную установку. К таким памятникам принадлежат, например, распространенные в Северной и Центральной Италии образцы речей — parlamenti. Их рассматривали как часть риторического искусства — ars arrengandi. Отсюда появились такие памятники как «Parlamenti ed epistoie» («Речи и письма») и «Gemma purpurea» («Гемма пурпурная») Гвидо Фабы, «Arrmghe» («Речи») Матгео деи Либри (оба — болонцы), «Fiore di parlare» («Цвет речей»), приписываемый некоему «Джованни

Флорекгийцу» (но рукопись из Венето); «Раг1атепй роРечи подеста») Джованни да Витербо. Отдельные образцы речей подеста включены флорентийцем Брунетго Латини в его перевод «Риторики» Цицерона. Разные по диалектной принадлежности модели речей объединяла общая структура, одинаковые изобразительные средства, сходное построение синтаксических периодов.

Обратим внимание на «Раг1атепИ рос1е81агШ» Джованни да Витербо. Этот чиновник представлял собой типичный пример иногороднего гражданина на службе коммуны. По всей Италии подеста по закону должен быть приглашен из другой области. С ним приходил его личный вооруженный отряд, он приглашал своих судей. Уже сама такая практика способствовала междиалектным контактам, «Райатепй роёейагШ» написаны в основном на латыни, вольгаре появляется там, где приводятся примеры из речей и воспроизводится какая-либо реальная ситуация, например, подеста въезжает в город и т. д. Естественно, что Джованни да Витербо писал на языке, где черты его собственного диалекта (а Витербо расположен на границе Лациума и Умбрии), чередуются с флорентийскими характеристиками, так как писал он это во Флоренции: ¿р"апс1е<;а/^апеда, повйп/то^о, пшМм . Роль таких контактов нельзя недооценивать. Они создавали в итальянской городской жизни определенные предпосылки для формирования некоего наддиалектного устного койне. «Если в XIII в. были заложены основы общей и единой языковой истории, соединявшей Север с остальной Италией, то это порождено, может быть, не столько литературными связями, сколько прочнейшими связями практического характера, политическими и экономическими. Подеста и купцы — вот главные фигуры, определившие такую ситуацию» [Ро1епа 1959, 98].

Это наблюдение верно и для остальных частей Романии. Достаточно вспомнить уже упоминавшегося Персиваля Дориа, служившего в Провансе, или многочисленных итальянских купцов, обосновавшихся в Париже, или трубадуров и »менестрелей, скитавшихся от двора к двору.

Существовал еще один путь, обеспечивавший междиалектные контакты - это переписывание рукописей, когда текст «путешествовал» из одного ареала в другой. Лингвисты зачастую рассматривают рукопись несколько односторонне, оценивая, каким образом отразилось в том или ином памятнике состояние языка данной эпохи. Но существует и движение «в обратном направлении» — рукописная традиция может оказать влияние на формирование литературного языка. В эпохи, предшествовавшие кодификации литературного языка, рукопись служила образцом для пишущих, являясь непосредственным источником нормирования. Особенно заметна эта тенденция в истории итальянского, где норма всегда основывалась на выдающихся произведениях литературы.

Классическим образцом влияния истории рукописей на становление литературного языка является ситуация с итальянской куртуазной поэзией XIII в. Первые опыты поэзии на народном языке в Италии появились на Юге, в Сицилийском королевстве и написаны на южноитальянском сицилийском диалекта (начало XIII в). Почти вся поэзия сицилийцев была переписана в Тоскане и тосканизирована. Именно такой язык — сильно тосканизированный и латинизированный вариант сицилийского диалект стал восприниматься как образцовая форма выражения для куртуазной поэзии на народном языке. Хорошо известны те сицилианизмы, которые широко использовались и последователями сицилийцев, поэтами сикуло-тосканской школы и поэтами «сладостного нового стиля», в том числе и Данте: т.н. «сицилийская рифма», южные глагольные формы имперфекта, кондиционала, футурума, ряд лексических заимствований.

Таким образом, сицилийский диалект, принадлежа к южной группе итальянских диалектов, не имеет отношения к диалектной базе итальянского литературного языка, но косвенно, через рукописи сицилийской поэтической школы, влияние которой на язык Данте несомненно, эта южная диалектная традиция повлияла на становление литературного языка Италии.

Именно особенности рукописной традиции определили «лицо» дошедших до нас важнейших памятников самого раннего этапа существования французского языка. Неоднократно отмечался гибридный характер языка «Жития святого Леодегария» и «Страстей Христовых» (оба памятника записаны в одной рукописи XI в.), где сочетаются северофранцузские и южнофранцузские (провансальские) формы. Подобная ситуация могла отчасти объясняться географической принадлежностью памятников — они созданы в районе Клермон-Феррана, на севере провансальского ареала, недалеко от его границы с французским. Но, с другой стороны, анализ соотношения южных и северных форм привел исследователей к выводу, что оно порождено наложением на северофранцузскую рукопись-источник (возможно, пикардо-валлонский оригинал X в.) окситанского языка переписчика [Avalle 1961, 25—26]. В целом же, для памятников религиозной литературы XI в. во Франции отчетливо прослеживается «маршрут» путешествия рукописей с Севера на Юг, с территории французского языка на территорию провансальского.

Анализируя причины расхождения разных рукописных версий одного и того же памятника текстологи обычно пытаются описать причины возникновения этих расхождений. В каждом конкретном случае трудно сказать, насколько сознательно вносились изменения в рукописи при переписывании. В славянской текстологии принято различать извод — отдельную версию памятника, возникшую «нецеленаправленно, стихийно, в результате многократной переписки текста в отдельной среде,местности, стране» и редакцию — результат сознательных изменений памятника в процессе сознательной, целенаправленной деятельности [Лихачев 140—141]. Западная текстология такого разделения не проводит, ибо различие между тем , что можно считать изводом и тем, что можно считать редакцией оказываются очень зыбкими.

Мы уже отмечали почти неизбежное влияние диалекта переписчика на язык оригинала, но практически невозможно установить, насколько это влияние было сознательным. С этой очки зрения нет непроницаемой границы между переписыванием рукописи в инодиалекгном ареале и переводом в полном смысле слова. Для крупнейшего итальянского прозаика ХШ века Брунетго Латини перевод с французского на итальянский стоит в одном ряду с переводов «<1а ип уо^аге т аНго», т.е. 'с одного наречия Италии на другой'. Переписывание, сглаживая некоторые диалектные особенности источника и добавляя местные черты, по существу оказывалось своего рода частичным переводом и в качестве такового воспринималось. Например, существует созданная на Севере Италии вариант записи произведений известного религиозного поэта-мистика ХШ в. Якопоне да Тоди, писавшего на умбрском диалекте (диалект южноитальянского типа) выполненный на Севере Италии, в рукописи убраны отдельные южные черты, но многие сохранены, а рукопись снабжена умбрско-ломбардским словариком.

Чем выше был авторитет литературной традиции, тем больше была вероятность ее перезаписи вне ареала собственного распространения. Известно, что из 95 канцоньере — сборников куртуазной поэзии трубадуров на провансальском — 52 переписаны в Италии, 10 — в Каталонии, 14 — в Северной Франции и лишь 19 — в Южной Франции, языком которой и пользовались трубадуры.

Процесс письменной фиксации и дальнейшего переписывания мог порождать новое, своеобразное языковое образование. Так произошло в ХШ в. на Севере Италии, где сложился смешанный франко-итальянский язык, именуемый также франко-ломбардским или франко-венетским. Изначально появившийся как средство для записи и воспроизведения французских эпических поэм и являвшийся результатом приспособления французского к ломбардским и венетским диалектам, этот искусственный язык обрел определенную самостоятельность и на нем стали сочиняться новые эпические поэмы уже на территории Италии.

Такое распространение франко-итальянского было бы невозможным, если бы не существовал фиксировавший его корпус рукописей.

Учет рукописной истории памятника иногда ставит исследователя в тупик, поскольку не всегда возможно объяснить источник тех или иных лингвистических характеристик, придающих тексту гибридный характер: это может быть и языковой след рукописи-источника, сохраненный переписчиком; и результат неосознанного влияния диалектных привычек переписчика ; и следствие сознательного включения в текст и но диалектных (иноязычных) черт, воспринимаемых как характеристики авторитетного литерату рного жанра. Разные с точки зрения текстологии процессы приводили к похожим результатам. Например, сицилианизмы на Севере Италии могли быть следствием переписывания сицилийских источников: сохранились стихи поэтов-сицилийцев Джакомо да Ленгини и Якопо Мостаччи, преписанные в Тревизо, при этом на сицилийский диалект оригинала наложился венетский диалект переписчиков. Вместе с тем, знакомство с сицилийской поэзией позволяло северянам, писавшим на собственных диалектах в тех же жанрах, включать в свои стихи сицилианизмы, которые считались неотъемлемой частью куртуазной поэзии.

Один из вариантов североигальянской версии знаменитого французского животного эпоса «Роман о Лисе», носящий название «Райнальдо и Лезенгрино» считают или произведением написанным на франко-итальянском языке, о котором мы уже упоминали, или памятником венетского диалета, насыщенным галлицизмами, которые попали в рукопись или потому, что переводили (переписывали) с французского источника, или потому, что образцовый эпос о животных представлялся итальянцам именно французским [Ьотж/л 1972].

С точки зрения характера рукописной традиции следует различать тексты, которые , как правило, передавались в составе сборников, имевших устойчивую форму, и такие, которые образовывали отдельный кодекс или входили в сборники или своды с достаточно неустойчивым или случайным составом. В первую группу входят, в основном, поэтические памятники, относившиеся к крупным литературным направлениям. Наиболее известны сборники куртуазной поэзии, именуемые в итальянской традиции канцоньере (галисийско-португальские кансьонейру). Именно сборники, где и состав и языковая форма были в определенной степени канонизированы, оказывали наибольшее нормативное влияние на литературный язык.

Особая ситуация существует с записью французских эпических поэм, ибо здесь неотъемлемой частью изучения рукописной традиции является фундаментальная проблема генезиса и циклизации эпического материала, предшествующая записи. Справедливо замечание о том, что эпические поэмы не могут буть определенно локализованы в отдельном регионе, хотя каждая рукопись сама по себе может быть связана с каким-то районом [Волкова 1985, 11].

Итак, наиболее типичным для романских языков средневековья было существование литературного языка как совокупности нескольких вариантов, противопоставленных между собой либо территориально (Франция), либо функционально (Прованс). Наддиалекгные формы чаще всего связывались с определенным видом письменности или жанром. Обработанные варианты противостояли устным диалектам (говорам), но границу между литературным и не-литературным использованием языка в письменной форме провести трудно.

Это особенно справедливо для языка деловой письменности. Например, счетные книги тосканских купцов первой половины XIII в., знаменитые "1лЬп <1е11'<1аге е с1е1Гал7ете" нельзя безоговорочно отнести к литературному язык);, местный, флорентийский колорит в них гораздо заметней, чем в художественной литературе Флоренции. Но они построены по фиксированному формуляру и в них использована достаточно сложная, хотя и специфическая терминология.

Перейдем к общему анализу языковых ситуаций, складывавшихся в ХП-ХТУ вв. в странах романской речи. Полифункциональность романских языков везде была ограничена использованием латыни. К проблеме соотношения книжной и народной традиции мы еще вернемся, а сейчас рассмотрим возможные типы средневекового многоязычия. В докладе не рассматривается вопрос о влияние арабского на функционирование романских литературных языков, что наиболее актуально для Испании. Вместе с тем, нельзя забывать, что и для Каталонии арабская традиция имела определенное значения, достаточно вспомнить, что Р.Льюль писал по-арабски. Отметим, что многоязычие могло быть и литературным, т.е. использование в одном регионе в качестве литературного нескольких языков, и яе-литературным, т.е. использованием в устной форме разных языков, в зависимости от обстоятельств.

Литературное многоязычие наиболее характерно для Италии, где в XIII в. использовался французский как язык прозы и провансальский как язык куртуазной поэзии. Также использовался провансальский и в Каталонии, но из-за близости двух языков провансальское поэтическое койне воспринималось до XIV в. как стилистически возвышенная форма каталанского. Свидетельства о литературном использовании галисийско-португальского дошли до нас лишь из Кастилии и Леона эпохи Альфонса X Мудрого, но, судя по знаменитому «Дескорту» Раймбаута де Вакейраса, содержащему галисийско-португальскую строфу, известность его выходила за пределы Пиренейского полуострова.

Устное, не-литературное многоязычие было характерно для многих дворов средневековой Романии. Оно могло отражаться или не отражаться в письменных памятниках и, соответственно, сопровождаться или не сопровождаться многоязычием литературным. Однако в любом случае придворные языковые привычки оказывали влияние на функционирование литературного языка. Так из Сицилийского королевства XIII в. до нас дошли тексты на латыни и греческом, а также сицилийская куртуазная поэзия, о которой мы уже неоднократно упоминали. Но косвенные источники указывают на присутствие при дворе норманнских правителей Сицилии и французского и провансальского языков, что оказало влияние на куртуазную поэзию этого региона.

Двуязычным был двор королевства Каталонии и Арагона в XIII-XV вв., хотя входившие в состав королевства Каталония и Арагон оставались одноязычными. Королевская Канцелярия использовала латынь, каталанский и арагонский. Это подтверждается исследованными нами документами королевства Каталонии и Арагона, хранящимися в российских архивах. Переписка с городами Каталонии велась по-каталански, а письма за пределы королевства и переписка с церковными властями - на латыни, частные же письма Жуана II, последнего каталоно-арагонского монарха (царствовал с 1425 по 1479 г.) написаны на кастильском с отдельными арагонскими формами.

Еще более сложной оказывалась ситуация там, где соприкасались в языковом смысле Пиренейский и Апеннинский полуострова. Так, после 1443 г. , когда Неаполитанское королевство перешло под власть Арагонской династии, в течении полувека в Неаполе сосуществовали кастильский, арагонский, каталанский, неаполитанский и тосканский, распространявшийся как литературный язык по всей Италии. Как литературные языки использовались латынь, кастильский и каталанский, тосканский и для некоторых жанров (страмботто, лирическая поэзия) -неаполитанский.

Малоизучена ситуация в средневековой Сардинии, где после безусловного господства сардинского в раннем средневековье и греческого, со второй четверти XIII в. насаждается каталанский язык и усиливаются позиции латыни.

О реальном многоязычии определенного круга лиц свидетельствуют многоязычные рукописи - не редкость в романском средневековье. Например, один из древнейших списков знаменитого французского «Романа о Трое» Бенуа де Сен-Мора дошел до нас в составе североитальянской рукописи, включавшей, кроме «Романа о Трое» учебные упражнения по переводу с латыни на вольгаре, причем вольгаре венетского типа, небольшой отрывок на провансальском языке и копию договора между венецианском подеста и французскими сеньерами, участниками Крестовых походов, написанного на французском языке. Видимо,подобная трехъязычная рукопись родилась среде венецианцев, осевших в Константинополе. Характеристику рукописи см; [Folena 1990]. Особый интерес представляют те варианты языка, которые использовались как литературные или исполняли функцию lingua franca в иноязычном ареале. Наиболее хорошо изучен англо-нормандский диалект французского, использовавшийся как литературный и придворный язык в Англии после завоевания острова норманнами (с середины XI в.). Но детального исследования других языков не проводилось. Мы мало знаем о характере французского языка в Италии в сопоставлении с современным ему состоянием литературного языка Франции: исследования чаще всего ограничиваются выявлением итальянизмов разного уровня. В целом же, представляется, что тот вариант французского, что использовался как литературный в Италии выглядит более унифицированным, чем французский язык Франции того же периода.

Еще трудней охарактеризовать тот французский, что использовался на Ближнем Востоке в эфемерных государствах крестоносцев, созданных на Святой земле. Судя по сохранившимся документам, оказавшиеся в Палестине венецианцы вели документацию на французском. Есть и литературный произведения, созданные или переписанные на Ближнем Востоке по-французски. Так в Российской Национальной библиотеке (Петербург) хранятся три рукописи второй половины Х1П в. го скрипгория Акры в Иерусалимском королевстве («История Святой Земли», «Книга о рыцарском искусстве» и, возможно, «Деяния римлян»), где крестоносцы господствовали сто лет (до 1291 г.). Конечно, подобные памятники могут отражать индивидуальные привычки автора или переписчика, приобретенные собственно во Франции. С другой стороны, при достаточно долговременном пребывании и функционировании скрипгория, как в Акре, вполне можно предположить формирование «палестинского французского».

Роль lingua franca выполняли также каталанский в Восточном Средиземноморье XFV в., о чем е осталось письменных свидетельств и венецианский вольгаре XII-XIV вв. в Центральном Средиземноморье. На этом veneziano al de la da mar 'заморском венецианском' сохранилось немало деловых документов.

Суммируя сказанное выше о средневековом двуязычии, отметим, что языковое разнообразие в средние века воспринималось не столько в географическом, сколько в стилистическом ключе. Французский был образцовым языком прозы светского содержания и языков эпической поэзии. Каталанец Рамон де Безалу (первая половина XIII в.) утверждал, что есть только два языка литературы - французский для прозы и лимузинский (одно из наименований провансальского для поэзии).

Французский же был востребован как язык «деловых людей». Провансальский же в большей степени, чем любой другой народный язык воспринмался как ars - искусство сочинения стихов.

Проблема функционального сосуществования народных языков с латынью представляет собой часть более общей проблемы соотношения книжной, ученой и народной традиции в средневековье. Для средневекового языкового сознания дихотомия латынь/народный язык была универсальна и обязательна. Распределение двух языков по сферам функционирования во многом воспринималось не как языковая оппозиция, а как стилистическое разделение одного языка. Понятие литературной обработанное™ всегда связывалось с латынью. Исследование употребления самой лексемы latin, latino в романских языках свидетельствует о двух линиях развитая его значений. Во-первых, поскольку латынь воспринималась как общий, универсальный, Богом данный язык, так обозначался любой язык и речь в целом, причем не обязательно человеческая. Ele savoit parler ХШ latins 'Она умела говорить на тринадцати языках'. Птицы, распевавшие «на латыни», встречаются и у провансальских трубадуров, и у итальянских лириков. Во-вторых, поскольку латынь воплощала понятие книжную ученость, latino могло употребляться для обозначения науки вообще: Sire, or mandez le nain devin: Certes il set de maint latin 'Сир, теперь пошлите за карликом-волшебников. он, без сомнения, очень сведущ в науках' [Беруль, цит. по: Greimas 1968].

В средневековой латыни понятия «латынь» и «грамматика» были синонимами: грамматика воспринималась как только латинская, и язык, наделенный правилами, мог быть только латинским. См., например, начало рукописи фра Гвидотто да Болонья. Qui comincia la Rettorica nuova di Tulio íraslatata di gramatica in volgare. [Prosa, 105] 'Начинается Новая риторика Тулия, переведенная с грамматики на вольгаре', т.е. переведенная с латыни на итальянский.

Понятие чистоты и правильности настолько неразрывно связывалось с с латынью, что в итальянском образованное от названия языка наречие стало обозначало 'ясно', 'точно': Latino, come sentó, responderé [PD1.279]. 'Я отвечу ясно, как думаю'.

Переложение с латыни на вольгаре воспринималось как некоторое умаление значения текста, снижение его стилистического уровня и требовало оправдания практической необходимостью. Тот же Гвидотто писал : Emmi mosso talento di volere alquanti memhri del «Fiore di rettorica» volgarizzare di latino in nostra lingua, si come apartiene al mestiere de' laici, volgarmente [Prosa, 105] 'Двигало мной желание переложить некоторые часта «Цвета риторики» с латыни на наш язык, поскольку это нужно мирянам5. Заметим, что фра Гвидотто не считал необходимым давать мирянам весь перевод, а лишь «некоторые части». Такое подчиненное положение вольгаре сделало возможным совмещение в староитальянском глаголе volgarizzare двух значений: 'переводить с латыни на народный языг' и 'делать простым, доступным' . Один из героев «Новеллино» — ученый мудрец, возымел желание «volgarizzare la scienza». Перевод — «сделать науку доступной», не передает полностью намерения героя, который к тому же хотел эту науку изложить на вольгаре. После вещего сна он понял, что делать этого не стоит: Isvegliösi е pensosi che volgarizzare la scienza era menomare deitade [Prosa, 865] 'Проснулся он и подумал, что делать науку доступной значит умалять божество'. Таким образом, текст на народном языке поигрывал латинскому и в мудрости, и в действенности.

Проблему соотношения с латинской традиции в истории литературных языков можно трактовать как широко понимаемую проблему прототипа или источника, что подразумевает существование определенной информации за пределами романского текста, повлиявшей тем или иным образом на язык текста, информации, носителем которой выступала латынь.

Иногда, рассматривая историю становления литературных романских языков, говорят, что в них слились две языковые стихии — одна, книжная, ученая, опиравшаяся на авторитет латыни, и вторая — народная, родившаяся на площадях коммун и при дворах феодальных сеньеров. Наиболее справедлива мысль о независимости от латинской словесности эпоса, хотя в период, последовавший за письменной фиксацией эпических поэм, при записях влияние латинской историографии не исключается.

Для итальянского в качестве примера языка народной традиции иногда приводят счетные книги флорентийских банкиров, письма, документ. В целом, это справедливо, но и документы опирались на латиноязычные каноны латинскую традицию, где был выработан формуляр их построения, терминология и порядок оформления. Лишь одна область Италии — Тоскана, и отчасти, Венеция перешли на вольгаре в деловом виде письменности. Остальные районы продолжали использовать латынь. Наконец, следует отметить, что большая часть дошедших до нас документов представляет собой или копии латинских, или дополнения к ним. Сказанное об итальянской документной письменности справедливо для всех остальных ареалов Романии. Лишь в Сардинии, как отмечалось, на короткое время - в Х1-ХП вв. юридические документы составлялись только на народном языке из-за низкого уровня латинской образованности.

Не имела прямых латинских источников куртуазная лирика. Тем более, что латинская голиардическая поэзия и поэзия вагантов не была в романских странах столь популярна, как в Германии. Но философское обоснование и идеологическая доктрина куртуазной поэзии были сформулированы на латыни в трактате «Бе Атоге» Андрея Капеллана, и из других средневековых философских и мистических источников.

Новеллистика на народных языках продолжала темы, сюжеты, манеру изложения латинских ехетр!а - коротких назидетельных примеров, которые могли вставляться в учительную часть богослужения.

Проиллюстрируем различные типы соотношения романского текста с латинским прототипом на проведенном нами исследовании ограниченного корпуса текстов - провансальской клерикальной литературы ХП-ХГУ вв., где можно выделить несколько групп, объединенных и отношением к источнику, и тематикой, и коммуникативной функцией. К переводам в полном значении этого слова, т.е. жестко следующим одному источнику, относятся переводы Библии, в основном, Нового Завета и отдельных книг Ветхого Завета. В Провансе их достаточно много из-за распространения ереси катаров и вальденсов.

Вторая труппа - служебная религиозная литература («Лимузинские проповеди» XII в., формула исповеди нач. XIV в., "Ритуал" катаров ХШ в.). Они также восходят к каноническим источникам, но зависят непосредственно от канона ритуала, предписывающего определенное поведение во время церковных служб. Так, «Ритуал» катаров, существующий и в провансальской и в латинской версии, возможно, писался по-провансальски самостоятельно, сходство же двух версий может быть обусловлено тождественностью описываемой церемонии таинства катаров.

Третью группу образуют морально-двдакические трактаты («Ступени любви небесной» XIII в., «Трактат о познании творца» XIV в. и др.). Они основаны на латинских компиляциях, но скорей излагают содержащиеся в источниках мотивы, чем ориентируются на латинский текст. К ним по типу отношения к источнику близка житийная литература. Латинская агиография в ХП-ХШ вв. еще не образовывала канона, и провансальские жития объединяют несколько латинских версий, отступают от заданной формы, пересказывая прозу в стихах, вставляют комментарий, часто основанный на библейских мотивах. Переводчик мог следовать нескольким вариантам, а ориентация на прототип заключалась в данном случае в том, чтобы передать определенную, заданную традицией, модель поведения святого.

Пятую группу образуют морально-дидактические поэмы вальденсов, представляющие собой не столько изложение определенного источника или источников, сколько рассуждение на заданные каноном темы. Это не значит, что авторы поэм свободны в выборе средств выражения. Напротив, в связи с обсуждаемой темой как бы «блоками» появляется заданная канонами, прежде всего Библией, лексика.

Если нет указания на источник, довольно трудно определить, на каком уровне происходило обращение к латинской традиции. Например, в распостраненных по всей Романии лапидариях, повествовавших о магических свойствах и символике драгоценных камней, с различными композиционными вариантами, сообщалось приблизительно одно и то же, вплоть до полных текстовых совпадений. Наиболее популярным источником для лапвдариев было стихотворное латинского сочинение епископа Реннского Марбода конца XI в. на основании компилирования ряда позднеантичных источников. Но поскольку о свойствах камней сообщались лишь общепринятые сведения, символика также была довольно жестко канонизирована: нельзя установить, переводили ли эти лапидарии латинский текст Марбода, пересказывали ли его через посредство других источников, компилировали ли с другими текстами и т.д. Перевод таким образом становился лишь частью общей тенденции следования авторитетам и канонизации текста, в разной степени проявлявшейся для различных типов текста.

Нормирующее влияние латинской словесности на литературные романские языки в период их начального функционирования, видимо, типологически не различалось в разных ареалах. Оно проявлялось на всех уровнях, начиная от латинизации графики. Практически везде прослеживается общая закономерность: независимо от жанровой принадлежности текста обращение к тематике, основным средством для описания которой являлась латынь (рассуждения о религии, общефилософские или просто абстрактные темы, естественно-научная информация об окружающем мире), неизбежно приводило к появлению латинизмов на всех уровнях - лексическом, синтаксическом, семантическом.

Д. Перейдем к рассмотрению последней группы проблем, связанной с понятием нормативности применительно к средневековым романским языкам. Признание обработанное™ и связанной с ней селективности литературных языков средневековья предполагает установление источников этой обработанное™ и критериев селективности. В исторической перспективе формирование литературного языка на территории Романии, и не только Романии, как правило, связано с выдвижением в обработанной форме одного из диалектов, чаще всего диалекта столицы, политического и экономического центра. Таков был, в общих чертах, путь становления французского языка, связанный с выдвижением на первый план Парижа. Исключительную роль в становлении современного литературного португальского языка сыграл Лиссабон, где сложилось койне на основе слияния центральных и южных диалектов Португалии Итальянский литературный язык, имея вполне выраженную территориальную привязанность, сформировался несколько иначе. Главным была не ориентация на тосканский диалект как таковой, а на литературные достижения флорентийского Треченто, т.е.норма оказалась избранной «по праву шедевра». Еще одним отличием итальянской ситуации от французской и португальской был ретроспективный характер нормы -начиная с XVI в. образец для подражания законодательно поместили в прошлое, теоретически обосновав принципы архаизирующего пуризма.

Но для X-XIII в. выявление региональной языковой основы имеет лишь опосредованное отношение к установлению источников нормирования, поскольку для исследуемого периода - до XIV в., отчетливая ориентация на языковую форму, престижную лишь вследствие своей территориальной принадлежности, отсутствовала. В ХШ в. лишь во Франции появляются первые свидетельства высокой оценки языка Иль-де-Франса.

Нормативные тенденции, связанные с ориентацией на территориальный вариант, предполагали в средние века восприятие этого варианта как идеального средства выражения определенного жанра или, шире, определенного вида письменности. Это означало обращение не к диалекту, как к таковому, а к его обработанной форме, зафиксированной в авторитетных текстах. Можно выделить несколько типов ориентации на языковую форму престижного текста.

Рассматривая вопрос о возникновении наддиалектных форм, мы уже отмечали, что между ними нет принципиальной разницы. Могла использоваться функционально ограниченная иноязычная литературная традиция (французская, провансальская, галисийско-поргугальская), прибегали к инодиалектной языковой форме (итальянцы-северяне, писавшие на siciliano illustre в тосканизированном варианте) или «приподнимали» собственный диалект, включая в него элементы иных традиций и сглаживая наиболее явные диалектные черты.

Это не означает, что источниками нормирования были только тексты. В какой-то степени можно говорить и о влиянии устной речи, например, речи двора, особенно если речь идет о жанре, культивировавшемся при этом дворе.

Элемента функциональной парадигмы литературного языка исторически отдаленных эпох воссоздаются путем построения иерархии разнообразных памятников. Поскольку только текст может служить надежным источником наших сведений о литературном языке, исследователь постоянно оказывается перед дилеммой: насколько тот или иной факт можно оценивать в качестве признака языковой структуры, а насколько этот же факт является характеристикой определенного типа текстов. Во втором случае изучаемое явление можно рассматривать как результат некоего отбора и связывать его наличие или отсутствие с определенным уровем обработанное™. Например, препозиция именной части сказуемого («Песнь о Роланде»: Clers fot li jurz e bels fut li soleilz 'Ясен был день и прекрасно солнце' ) соответствует общей тенденции раннестарофранцузского языка к достаточно свободному порядку элементов глагольной синтагмы. Вместе с тем, высокая частотность подобной конструкции в эпических памятниках дает основании рассматривать ее как одну из особенностей языка эпоса.

Занимаясь исследованием языковых состояний и ситуаций в средние века, достаточно часто оперируют такими категориями как «вид письменности», «тип текста», «жанр», выделяя для того или иного периода литературно-языкового языка функционально-стилистическую основу. Представляется, что не только единый, но и ведущий функциональный стиль для средневековых языков Романии установить трудно. Скорее можно при сопоставлени охарактеризовать лакуны в функциональной парадигме - отсутствие эпоса в Каталонии, Италии, Португалии (кроме заимствованного из Франции франко-итальянского), отсутствие собственной куртуазной поэзии в Каталонии, отсутствие в Провансе устойчивой прозаической традиции светского характера.

Тенденция к селективности, на наш взгляд, в сильнейшей мере определялась общим принципом средневековой «эстетики соответствия», проецировавшейся на выбор языковых средств. Эта эстетика предполагала, что изложение должно опираться на выработанную и апробированную канонами и предшественниками топику, выражавшую идеальное соответствие между высказываемой мыслью и словом. В афористической форме этот принцип сформулировал Д'А.С.Авалле: «Достаточно знать nomina, чтобы описать res» [Avalle 1985, 6], то есть определенная тематика должна была описываться вполне определенным набором языковых средств. Общее построение текста эксплицирвалось в риторических трудах, В целом же средневековый памятник должен был соответствовать некоторому «уровню ожидания». Степень предсказуемости и, как следствие, степень языкового единообразия выше для тех памятников, которые по самому своему жанру образуют своего рода «закрытую» систему, как, например, куртуазная поэзия или ориектирются на жесткий, преимущественно латинский канон.

Часть П. Генезис письменного узуса и истоки формирования романских литературных языков.

Хотя, как было сказано, первые письменные свидетельства романских языков достаточно далеко отстоят друг от друга во времени (середина IX в. для французского, начало XIII - для португальского), «первые шаги» народных языков Романии на письме имеют между собой много общего. Их сопоставление заставляет усомниться в уникальности, которая иногда приписывается тому или другому из первых документов в историях отдельных языков. Понятно, что значительную часть этих памятников можно отнести к литературным с известными оговорками. Тем не менее, нам представляется важным включить их в историю формирования литературного языка. Исследование первых шагов письменного узуса романских языков вышло на новый уровень, когда появление первых свидетельств на народных языках стало рассматриваться не только как начало новой эпохи, но и как результат развития тенденций заложенных в особенностях функционирования латыни.

При таком подходе особое внимание обращается на реконструкцию языковой ситуации и, при рассмотрении каждого отдельного памятника, на выявление условий коммуникации, способствовавших «вторжению» народного языка в сферы, до того безраздельно принадлежавшие латыни. Кроме того, подчеркиваются некоторые признаки, которые можно считать индикаторами тенденции к обработанности и селективности. Нами рассмотрены практически все итальянские тексты X-XII вв. (датировка и наименование даны по изданию [ATI]) и выявлены некоторые общероманские параллели.

Появлению первых текстов на романских языках предшествовала, а в некоторых ареалах и сопутствовала, дифференциация письменного узуса самой латыни. Еще до расчленения языкового пространства прослеживается существование наряду с относительно нормированной раннесредневековой латынью другой латыни, сознательно приближенной к романским структурам, своего рода нремежуточного регистра. В романистике принято именовать эту «другую» латынь "circa roman^um" 'околороманская латынь', 'латынь по-романски'. Название введено в научный оборот Р.Менецдесом Пидалем и восходит к довольно позднему (1290 г.) фрагменту из латинской рукописи, где анонимный испанский клирик сообщает о различии между «темной» латынью, понятной лишь духовенству, и латынью circa roman^um, доступной и мирянам.

Тексты, которые лучше всего отражают этот предроманский регистр письменного узуса, относятся к VH-IX вв. и распространены и в Испании, и во Франции, и в Италии (см. обзор: [ Avalle 1983]). Поскольку с регистрами, занимавшими подчиненное собственно латыни положение, связывалось, кроме romanus, определение rustíais (Турский собор 813 г., как известно, объединил оба, разрешив читать проповеди на "rustica romana lingua"), в «Житии святого Фарона» 862 г. стихотворный фрагмент на «околороманской» латыни охарактеризован как "carmen publicum iuxta rusticitatem" 'публичное песнопение на простонародный манер'.

Стоит обратить внимание , в какой коммуникативной ситуации существовали тексты, написанные "iuxta rusticitatem". Это особенно очевидно, когда внутри одного текста сочетаются оба регистра. В «Записке о расследовании» ("Breve de inquisitione", Италия, Сиена,

715 г.) основная часть записана на достаточно правильной нотариальной латыни, а на латыни circa romançum переданы прямые свидетельские показания, о которых сообщается, что именно так и говорили свидетели: Item Poto liber homo senex dixit. 'И далее, Потон, человек свободный, старик, сказал.' [Avalle 1983, 6]. Таким образом этот промежуточный регистр должен был отражать устную живую речь. И другие тексты iuxta rusticitatem предназначены для устного бытования, многие для пения. Такова «Кантилена о святом Фароне», вставленная в прозаический латинский текст и определенная как "carmen publicum". Стихотворная "Жизнь святого Зенона» (вторая половина VIII в.), в отличие от латинской прозаической, версии носит название «Rhythmus» 'Ритм'. Есть среди текстов и близкое к типу кантилены славословие (аккламация) «Хвала королю» ("Laudes Regiae", Суассон, 80-ые гг. VIII в.), которое также по самой своей специфике предполагало громкое устное оглашение текста. Интересно, что это не только, пример того, как говооряг, но и образец того, как следует говорить. Об этом свидетельствуют дополнительные указания, обращенные к читавшему: Karolo excelentissimo et a Deo coronato, magno e pacifico rege Francorum et Langobardorum ас patricio Romanorum, vita et victoria! Salvator mundi, tu lo iuva! Sánete Johannis, tu lo iuva! vel alius sanctus qualis volueris) [Avalle 1983,28-29] Светлейшему Карлу, Господом коронованному, великому и миролюбивому королю франков и лангобардов и патрицию римлян, долгая жизнь и хвала! Спаситель мира, помоги ему! Святой Иоанн, помоги ему! (или другой святой, какой захочешь) Как будет показано далее, первые романские тексты заняли именно ту нишу, которую недолгое время (VII-VIII вв.) занимала латынь iuxta romançum, и некоторое время сосуществовали с ней, часто фиксируя именно устную речь.

В Италии уверенно говорить о противопоставлении латыни вольгаре можно лишь к концу X в., когда множатся косвенные свидетельства о вольгаре, как, например, известная эпитафия папе Григорию V, умершему в 999 г., где сообщается об использовании папой "francisca, vulgari et voce latina". Во Франции, вероятно, эта оппозиция стала осознаваться веком раньше.

Остается недостаточно исследованным вопрос о роли оппозиции между романскими и германскими языками в кристаллизации письменного романского узуса. Представляется, что следует обратить внимание на то, что в тех ареалах, где соприкасались германские и романские народы, первые письменные свидетельства романских языков в ряде случаев соседствуют с германскими текстами. Это касается «Страсбургских клятв», где в латинском тексте приведены французская немецкая формулы клятв. К «Страсбургским клятвам» близка серия клятв в феодальной верности конца X в. из замка Лотрек в Провансе и ряд клятв из Каталонии эпохи графа Барселонского Рамона Беренгера IV (середига - вторая половина XII в.), в которых встречаются отдельные совпадающие по содержанию фрагменты со «Страсбургской присягой» (опубликованы в: [Russell-Gebbett 1965]). Но и провансальские, и каталанские клятвы написаны на латыни, с отдельными вкраплениями романских элементов. Соседство же с германцами вполне могло способствовать записи «Страсбургской присяги» на народном языке.

Кассе льские глоссы, хотя и являются преимущественно латинскими, отражают специфику пограничного ареала Галлии и Реции и сопровождаются южногерманскими толкованиями. Показательно, что первый безусловно литературный текст на французском, «Секвенция о святой Евлалии» (80-ые гг. IX в.) записан на северо-востоке Франции, а на следующих страницах той же рукописи следует стихотворение на немецком, прославляющее короля Людовика Саксонского.

При рассмотрении первых памятников романских языков важен вопрос, каково было в этот момент место письменной формы народного языка в общеязыковой стратификации. Исследование коммуникативной ситуации, с которой связаны первые памятники итальянского в сопоставлении с другими романскими языками, свидетельствует, что латынь продолжала оставаться основным языком письменного изложения, а письменная фиксация народного языка зачастую связана с устным характером пбизнесения.

ГЛюдгке, анализируя «Страебургские клятвы», выделил четыре формы существования языка применительно к этому периоду во Франции. Это устная спонтанная речь, письменный язык, т.е. запись, которая исходно предполагала читателя, и две формы, переходные между указанными: передача спонтанной речи, дословно переданной на письме - Protocoll, и записанная речь, предназначенная для прочтения или повторения - Vorlesen [Liidtke 1964].

Что касается первых двух разделений, то не оставляет сомнений тот факт, что в период появления письменных романских памятников устная и письменная формы языковой реализации обслуживались разными языками: народным и латынью. Естественно, что латынь существовала и в устной форме как язык общения европейской respublica clericorum. Письменные же свидетельства романских языков относятся преимущественно к двум выделенным Г.Людгке переходным сферам. К типу Protokoll, кроме "Страсбургских клятв, относятся свидетельские показания, такие как итальянские "Капуанские тяжбы" ("Placiti cassinesi")

960 г. и «Свидетельства из Травале» ("Testimonialize di Travale") 1050 г. С некоторыми оговорками можно отнести к этому типу и португальскую "Записку о несправедливости" ("Noticia do Torto") 1211 г. -предварительную запись, вероятно, со слов одной из тяжущихся сторон, выступающую как черновик к будущему латинскому основному документу.

Среди древнейших романских текстов немало таких, которые можно отнести к жанру проповедей: это старофранцузские отрывки из проповеди о пророке Ионе X в., первый памятник пьемонтского диалекта итальянского языка «Субальпийские проповеди» ("Sermoni subalpini") XI в., каталанские «Гомилии из Органья» XII в. и окситанские «Гомилии из Тортосы», являвшиеся отчасти источником для каталанских документов из Органья. Одним из первых памятников Руманшской Швейцарии является интерлинеарный перевод проповеди Псевдо-Августина (XII в.). Вспомним, что и кастильские «Эмилианские глоссы» , хоть и не принадлежат к жанру проповеди, дошли до нас в составе латиноязычного сборника проповеднического характера. Конечно, эти ранние записи нельзя рассматривать как отражение реально произнесенных проповедей, но их принадлежность к учительной части богослужения несомненна. Столь значительная доля проповедей среди древнейших романских текстов объясняется тем, что проповедь мыслилась как устный вид языковой деятельности и народные языки, таким образом, не посягали на авторитет латыни в письменной сфере.

Близка к жанру проповеди и итальянская формула исповеди из Норчи ("Formola di confessione umbra") 80-ые гг. XI в, — пример возможного построения исповеди, где воспроизводится воображаемый диалог между кающимся и исповедником, т.е. также образец устной беседы. Формулу исповеди из Норчи ряд черт объединяет с «Капуанскими тяжбами». Во-первых, это также образец служебного вида письменности, надстроенного над прочной латинской традицией. Во-вторых, это также фиксация устного, установленного канонами текста, но различие в том, что «Тяжбы» фиксируют текст как бы после произнесения, а «Умбрская исповедь» - до поризнесения, то есть это не запись того, что было произнесено, а того, что должно быть произнесено. Это первые шаги того жанра «образцов», «моделей», который широко распространился именно среди религиозных текстов (сермонарии, конфессионарии, экземнлярии).

Проповеди, клятвы, заговоры, исповеди, молитвы и формулами благословения, в ту группу текстов, предназначение которых определяется как scripturalité à destin vocal {Koch 1993,49].

Первые итальянские тексты дают интересный материал для воссоздания оценки народного языка его носителями. На фреске в римской церкви святого Клементия в X в. сделаны надписи: персонажи фрески говорят, как герои комиксов. Картина изображает, как три раба тащат святого ио указанию римского патриция. И рабы, и патриций, фигуры несомненно отрицательные, обмениваются репликами на вольгаре, причем патриций весьма эмоционален: Fili dele pute traite 'Тяните, собачьи дети' [ATI, 118]. Святой же говорит на латыни, почт точно повторяя каноническую версию своего жития: Duritíam cordis vestris saxa traere meruistis 'По жестокости сердца вашего вы заслуживаете таскать камни'. Таким образом в надписи оказались противопоставлены святость латыни и греховность вольгаре.

Приписка из Мойте Амиато» ("Postilla Amiatina") - стихотворное четверостишие, приписанное к латинской дарственной 1087 г., носит явно шуточный характер, передразнивая то, о чем серьезно повествуется в латинской грамоте. Народный язык оказывается стилистически окрашен и более эмоционален по сравнению с латынью.

Видимо, наиболее независимыми от латинских источников и нелитературными являются среди первых свидетельств романских языков инвентарные списки, реестры, счета. Таков пизанский «Корабельный счет» ("Conto navale") XI в., инвентарный список проведенных при постройке корабля работ с указанием расценок [ATI, 128-130]. Подобного рода инвентари, списки, реестры встречаются среди древнейших памятников и в других частях Романии - фриульский «Реестр из Чивидале» XIII в., инвентарные списки провансальских и каталонских монастырей XII в., где после латинской преамбулы типа "Нес est memoria" 'Это памятный список' следует перечисление имущества, скота, утвари и т.д. на народном языке [см.: Russell-Gebbett 1965].

В период генезиса письменного узуса радом с первыми памятниками на народных языках по всей Романии существовали смешанные латино-романские тексты. Это, обычно, документы (дарственные, завещания, акты о продаже земли), где действует общая закономерность распределения народных и латинских элементов. Наиболее латинизированными оказывался формульные части грамот (протокол и эсхатокол), наименее - срединная, содержательная часть, особенно если в ней перечисляются реалии повседневной жизни (завещанные предметы бьтга) или границы продаваемых участков. Коллекция таких грамот IX-X вв., хранящаяся в архивах Петербурга, была описана автором работы в соавторстве с Е.М.Вольф.

Следует отметить, что лучшая, чем в других частях Романии сохранность латинской традиции и ее большая доступность для итальянцев, привели к тому, что среди первых текстов итальянского происхождения отсутствуют глоссарии и латинские тексты, сопровождающиеся глоссами на народном языке внутри самого текста (как «Эмилианские глоссы»). Нет и интерлинеарных списков-переводов, направленных на облегчение понимания (как романшский перевод проповеди Псевдо-Августина). Единственный ранний итальянский глоссарий из Монцы не латино-романский, а романско-греческий, предназначенный для общения с византийцами.

ЧастьШ. Литературный язык Италии в начальный период: территориальное и функциональное варьирование и источники нормы.

Начальный период в истории литературного языка Италии распадается, как уже было отмечено, на два этапа. Памятники первого из них - Х-ХП вв., когда происходил генезис письменной формы вольгаре, охарактеризованы в предыдущей части с точки зрения их места в двуязычной функциональной языковой парадигме и соотношения с латинской традицией. Среди ранних итальянских текстов по их целевому назначению выделяются две группы. Первая — это тексты практического назначения, в первую очередь деловые документы разного характера. К ним примыкает небольшая группа служебных религиозных текстов, а также единичные надписи. Вторая группа — это письменная фиксация того, что уже можно считать литературным произведением на итальянском языке, прежде всего, это «ритмы» - написанные моноримом стихи, отражающие, как предполагают, устную поэзию жонглеров, но тематически связанные с монастырской культурой.

Остановимся подробней на проблеме территориальной соотнесенности этих памятников. В большинстве своем ранние свидетельства вольгаре происходят из района, расположенного южней Тосканы, т.е. южней будущего центра формирования современного литературного языка. Они относятся к Срединной Италии - Italia Mediana. К этом району относится часть Кампании с центром в Монтекассино, где находился бенедиктинский монастырь, важнейший очаг монастырской культуры («Carta Capuana», «Piauto della Madonna», «Ritmo cassiiiese», «Scongiuri Cassinesi»), Марке и Абруцци («Elegia guideo-italiana», «Ritmo su Sant'Alessio», «Carta fabrianese», «Carta picena», «Carta osimana»), Молизе («Memoratorio di Monte Capraro»), Рим («Iscrizione di San Clemente»), Умбрия («Formula di confessione umbra», «Laudes creaturaram") Франциска Ассизского. Этот ареал расположен южней Тосканы, т.е. южней будущего центра формирования итальянского литературного языка.

Северная граница этого района соприкасалась с Южной Тосканой, откуда происходят «Postilla amiatina», «Testimonialize di Travale», «Ritmo Laurenziano». Но полная картина Тосканы на основании первых памятников не вырисовывается.

От всего обширного района севернее Тосканы дошли лишь три памятника: «Sermoni subalpini» (Пьемонт), «Dichiarazione di Paxia»

Лигурия), «Ritmo bellunese» (Тревизо) и, кроме того, генуэзские строки в провансальских стихах Раймбауга де Вакейраса.

На основании первых памятников отчетливо выделяются три диалектных района: Северная Италия, Тоскана, Центрально-Южная (Средняя) Италия. В отношении Северной Италии и Тосканы в XI-XII вв. трудно говорить о существовании определенной обработанной формы вольгаре. Латыни противостояли лишь устные диалекты, спорадически вводившиеся в письменный обиход. Очевидно, существовала некоторая устная поэтическая традиция на вольгаре, возможно, с ориентацией на старофранцузские эпические формы (общая французская стилистическая окрашенность жонглерского «Ritmo Laurenziano»),

Ситуация в же в Срединной Италии позволяет выявить зачатки формирования наддиалектного языкового образования типа койне. В итальянистике его назвают koiné cassinese 'койне Монте Кассино' по названию монастыря. Обилие и определенное единообразие памятников Средней Италии свидетельствуют о некотором культурном единстве этого района. Именно монастыри, и прежде всего, Монтекассино, были для этой области источником латинской образованности и книжной культуры. Значимость отдельных религиозных центров в распространении и сохранении первых романских текстов - явление не только итальянское. Для Каталонии, например, выделяется группа ранних документов, связанная с Уржельским архиепископатом. На фоне этой монастырской культуры и произошло распространение вольгаре в письменном обиходе. Характерной особенностью этого распространения было то, что и документы, и литературные памятники связаны с церковными источниками. Большинство документов или происходит из монастырских архивов, или закрепляет договоры монастырей с мирянами. Ритмы также связаны с церковными скрипториями.

Завершением первого периода существования литературного языка Италии можно считать «Хвалу творениям» ("Laudes Creaturaram'') Франциска Ассизского. Хотя она написана в 1224 г., но по но сути своей оно замыкает «монастырский» период итальянской литературы. Поэтическое творчество следующего, XIII в., начинается с сицилийской поэзии, от которой "Laudes creaturaram" отделяет двадцать дет.

Среди первых памятников итальянской письменности -«Иудейско-итальянская элегия», повествующая о страданиях народа Израиля. Хотя он принадлежит к другой культуре, но создана не без влияния латинской агиографической традициии напоминает христианские «Плачи» ("Plancti").

Вольгаре этого района Италии обладает определенной над-даалектностью. Наддиалектность памятников Центрально-Южной Италии выражается в сглаживании одних диалектных черт, устойчивом распространении других, наличии стереотипных формул и клише.

Трудно установить, какие диалектные черты нивелировались в письменном изложении. Сопоставление с современными диалектами часто оказывается несостоятельным: очень велик временной разрыв и памятники не образуют постепенного перехода от раннего средневековья к современному состоянию диалектов.

Лишь для Умбрии сохранились два текста, язык которых можно считать в разной степени обработанным умбрским диалектом: «Умбрская формула исповеди» и «Песнь» Франциска Ассизского. Языковые различия в них связаны с возросшей за сто лет обработанностыо умбрского диалекта и с более высоким стилистическим уровнем «Песни о брате солнце» Франциска.

Более или менее устойчиво «от Монтекассино до Умбрии» прослеживаются следующие черты: отсутствие дифтонгизации в открытом слоге (частично только в Умбрии), сохранение групп согласный +1, сохранение -и конечного, частично метафония е > i и о > ul и о>и, бетацизм, разнообразно дозированное в зависимости от памятника ослабление i до е: predecare. Общими элементами в морфологии являются окончание -i для глаголов 3 л. ед. ч., возможность выбора между е и i для существительных мн. ч. ж. p.: grandezze/grandizzi, слабые перфекты 3 л. на -ао/аи. Артикль имеет преимущественно форму lu. Общими являются некоторые графические особенности. Например, использование графемы к перед е, i: id, ке (в тосканском «Ritmo Laurenziano» уже есть ch), сохранение в написании группы tj перед гласным: servido, penitentia; отсутствие графических показателей палатализации 1 и n: molie, filio, ingenie; факультативное изображение синтактического удвоения.

В целом можно отметить для территорий, лежащих на северной границе этого района, большую, чем в позднейшее время ориентацию на Юг. Если Умбрия в Х-ХП вв. ориентировалась на монастырскую культуру Монтекассино, то уже в следующем веке заметна ориентация на Тоскану.

Тенденция к лексическому отбору прослеживается в документах, где уже складывается на основе латинской административная и деловая терминология: terra 'участок земли', fine 'граница участка', impedimento 'препятствия' (для совершения сделки).

Показателем наддиалектности и определенной обработанносш текста является сама неустойчивость передачи этих характеристик в памятниках Средней Италии, Особенно высок уровень варьирования в тексте «Elegia guideo-italiana», которую вообще сложно отнести к определенной местности.

Таким образом, в Средней Италии начинает складываться на письме некоторая обработанная форма вольгаре, границы которой перекрывают диалектные границы. Эта письменная форма распространяется на часть Умбрии, Марке, Абруцци, Молизе, часть

Лациума и Кампании. Эти зачатки койне, функционально ограниченного и неустойчивого, во многом обусловлены унифицирующим влиянием монастырской культуры, а язык письменных памятников этого района. Из-за ориентации на Монгекассино более «южный» характер носят документы Умбрии и Южной Тосканы.

Культурное единство Срединной Италии распалось уже в следующем, XIII в. В Дуэченто почти отсутствуют памятники Кампаньи и южней Кампаньи. В Умбрии возникла собственная поэтическая традиция, к которой примыкают малочисленные тексты Марке и Абруцци. С развитием феодальной придворной и городской коммунальной культуры монастыри замыкаются в строгих рамках латиноязычной письменности (важным исключением можно считать становление жанра лауд).

Перейдем к характеристике литературного языка Италии следующего периода, Дуэченто. Учиьывая богатство и разнообразие памятников этой эпохи, выделим лишь некоторые, типологически важные черты, охарактеризовав специфику функционального соотношения вольгаре с другими языками, обзорно описав территориальное и функциональное варьирование народного языка и показав, как действовали регламентирующие тенденции в некоторых типах текстов.

Становление романских литературных языков неотделимо от существовавшей параллельно мощной латинской литературной традиции. XIII в. не только в Италии, но и в других романских странах, был последним этапом уверенного господства латы ни.Итальянское Дузченто — это блестящая эпоха латиноязычной литературы, которая имела общеевропейское значение . Литература же на вольгаре, созданная в ХШ в., не выходила, за редкими исключениями, за пределы Италии.

Образованные итальянцы воспринимали латынь как patrimonio suo, собственную вотчину и им принадлежащее наследство. Память об античном Риме, об античности как об общем культурном достоянии жила в Италии всегда. События римской истории итальянцы легко перелагали на свои дела. То один, то другой город присваивал себе титул «второго Рима». В X в. на это претендовал Милан, в XI — Пиза, в XII — Палермо, к концу XIII- Флоренция. Персонажи античности, с одной стороны, как это было типично в средневековье, не знавшем исторической дистанции, уподоблялись героям рыцарских романов наделялись куртуазными добродетелями, а итальянские трибуны и кондотьеры приобретали черты римских патрициев.

Италия лучше, чем другие романские страны, сохранила наследие античности. Но и собственно средневековая латинская традиция имела в Италии очень прочные корни. Италия дала Европе знаменитых юристов, прославившихся своими риторическими трактатами — это Аккурсий, Бонкомпаньо да Синья, Бене да Фиренце. Итальянцами были крупнейшие религиозные деятели, совершившие переворот в духовной жизни Европы.

Основой средневекового мировоззрения стали труды Фомы Аквинского, сформулировавшего принципы средневекового аристотслизма, Италия стала родиной нищенствующих орденов, вдохновителем которых был Франциск Ассизский.

В Италии были созданы лучшие в мире образцы литургической поэзии. Среди необозримой массы латинских гимнографических песнопений выделяется «Dies irae» Томмазо да Челано, включенный частью в реквием. Якононе да Тоди принадлежит не менее знаменитый гимн «Stabat mater». Лучшие образцы секвенций в европейской религиозной литературе принадлежат Фоме Аквинскому, Франциску Ассизскому, Бонавентуре и безымянным поэтам-францисканцам. Именно в этой области теснее всего соприкасались латинская и народная традиции. Франциск Ассизский создал первое классическое произведение итальянской литературы «Laudes creaturaram» на основе своих же латинских произведений. Якопоне да Тоди и бесчисленные безымянные авторы лауд, никогда не повторявшие ни одной латинской секвенции в итальянском варианте, тем не менее прочно связаны с латинской гимнохрафией. В гимнографическом жанре уже к концу XIII в. вольгаре прочно занял место рядом с латынью; знаменитый латинский гимнограф Италии Якононе да Тоди стал первым и лучшим создателем лауд на итальянском.

Италия дала самый популярный в мире свод агиографических легенд «Legenda aurea» («Золотая легевда») доминиканского монаха Яконо да Варацце (Иакова Ворагинского). В такой латинской литературе для народа выабатывались приемы построении фабулы и принципы типизации, на которых основывалась итальянская новеллистика на вольгаре, возникшая в Тоскане к концу века.

Преимущественно латинской оставалась в XIII в. итальянская историография. Лишь Тоскана и, прежде всего, Флоренция, создала в второй половине XIII в. первые опыггы исторических сочинений на народном язьже.

Вследствие структурной близости итальянского и латыни не только вольгаре легко заимствовал латинские структуры, но и латынь легко приспосабливалась к народному языку. Особый тип латыни представлен в известной хронике Салимбене да Парма (1221—1288). Это образец максимально «итальянской» латыни, которая и «выводится» из итальянского путем оформления латинскими грамматическими показателями итальянских лексем. Это особый уровень овладения книжным языком, который предполагал знание основных правил грамматики и ограниченный латинский словарный запас. Салимбене не путает латинские падежи, однако знает лишь несколько правил их употребления, не вдаваясь в тонкости. Он не малограмотен. Достаточно посмотреть на многочисленные цитаты из разных авторов, которые он приводит. Но для описания тех реальных событий бурной итальянской жизни именно такая латынь ему более всего подходила. Затрудняясьдать латинское слово, он немедленно создает его из итальянского: лат. gattus из ит. gatto, лат. assassinus из ит. assassine, лаг. ad açardum ludere из иг. giocare ad'azzardo [Salimbene 1966].

Анализ показывает, что в Италии сочетание латыни и вольгаре внутри одного текста реже, чем во Франции, имело характер глоссирования - латынь была итальянцу более понятна. Но чаще, чем в других ареалах в текст на вольгаре включали латинские слова и фразы с целью стилистически облагородить изложение.

Значительное место занимал в парадигме литературного языка Италии французский. Исторически сложилось так, что непосредственно с Францией и французами соприкасались Север и Юг Италии. В Сицилию и Южную Италию французский язык и французскую культуру принесло норманнское завоевание. Северная Италия, хотя и не пережила непосредственно французского военного завоевания, была своего рода мостом, но которому «спускались» в Италию французские жонглеры и провансальские трубадуры, паломники и рыцари, направшиеся в Палестину. Однако и для Центральной Италии, прежде всего для Тосканы, Франция не была неизвестной страной.

Существует несколько аспектов использования французского в Италии. Во-первых, французский использовался итальянцами как письменный литературный язык, преимущественно в прозаических сочинениях. Во-вторых, с распространением в Северной Италии обычно устно исполнявшихся французских эпических песен, на Севере сложился уже упоминавшийся франко-итальянский язык. В-третьих, французская литература была излюбленным чтением в Италии XIII в. и источником тем и сюжетов нарративного, занимательного характера. Со старофранцузских компиляций начиналось знакомство итальянцев с классикой.И, в четвертых, французский исполнял роль lingua fiança в ситуации многоязычия или, даже, когда сталкивались несколько итальянских вольгаре.

Итальянские тексты на французском нередко имеют сложную историю создания. Например, сохранились два охотничьих трактата, переведенные с латыни на французский кремонцем Даниэлем Делоком для короля Энцо, сидевшего в заточении в Болонье. Считается, что книга Марко Поло записана со слов путешественника-венецианца пизанцем Рустикелло, сидевшим вместе с Поло в генуэзской тюрьме (есть и другие версии происхождения записок Марко Поло).

Тосканские купцы не останавливались перед введением в свои счетные книги французских торговых терминов рядом с итальянскими. Например, 'куртаж', (плата за посредничество) могла именоваться и итальянским словом senseria и галлицизмом curtaggio. Финансовый ущерб именовался и danno и заимствованием dannaggio.

Не анализируя лексическое влияние французского на итальянский, отметим, что галлицизмы XIII в. принадлежат к различным сферам лексики, в отличие от провансализмов, которые связаны, в основном, с куртуазной поэзией. В поэзии галлицизмы нередко встречаются рядами, очевидно, «притягивая» друг друга. Так, в канцоне Гвиггоне радом с truianti аз фр. truant 'злодей' стоят malparlieri из фр. parleur 'болтун'.

Роль провансальского языка в становлении литературной традиции Италии изучена очень подробно. Мы отметим лишь несколько важных моментов. Опорой и источником распространения провансальской культуры в ХП1 в. стала Северная Италия, особенно Тревизанская марка и Венето. На Севере Италии предпочитали писать по-провансальски, а не распространять опыт Прованса на нарождающуюся в это время поэзию на народном языке. Появившаяся со второй половины ХШ в. поэзия на вольгаре в Милане, Кремоне, Падуе носит религиозно-дидактический характер. Лишь Джирардо Патеккьо из Кремоны переложил на итальянский жанр, культивировавшийся провансальцами. Его «Noie» «Жалобы» вдохновлены провансальскими enuegs — песнями о презрении к миру.

Северная Италия сыграла важную роль в сохранении поэтического наследия провансальцев. Именно там, особенно, в Тревизанской марке, развернулась работа по записи, систематизации, составлению сборников провансальской поэзии. 1045 произведений включал в себя крупнейший североитальянский канцоньере, ныне утерянный, «Liber Alberici», составленный по указанию Альберико да Романо.

Непосредственно с провансальскими трубадурами соприкасался и Юг Италии. В окружении норманских властителей, обосновавшихся с конца XI в. па Сицилии и Южной Италии, несомненно были провансальские трубадуры. Знаменитый «Donate proenграмматическое и риторическое пособие для составления провансальских стихов был заказан Юку Файдиту итальянцами, возможно, принадлежавшими к кругу Фридриха II. Но в Южной Италии был сделан шаг вперед но сравнению с Севером в освоении провансальского поэтического наследия. Будучи близки к Провансу по духу и традициям, поэты сицилийской школы первыми в Италии перешли на вольгаре.

В Тоскане же провансальскую поэзию оценивали в исторической перспективе.В трубадурах видели учителей и мастеров, но относящихся, скорее, к прошлому. Провансальские упражнения в Тоскане немногочисленны. Во второй половине XIII в. в Центральной Италии безраздельно господствовала куртуазная поэзия на вольгаре. Правда, знание провансальского языка и во Флоренции считалось необходимым компонентом хорошего светского образования. Таким образом, провансальский постепенно из предмета увлечения становился предметом изучения.

Языковое влияние Прованса всегда было неотделимо от литературного. Провансализмы периода Дуэченто — принадлежность преимущественно куртуазной поэзии и один из признаков lingga aulica. Они заимствовались потому, что была заимствована куртуазная система ценностей, перенесено на итальянскую почву неразрывное единство двух понятий атог и cortesía, сами фигуры Донны и трубадура и «правила» их куртуазного поведения. Провансализмами обозначаются ключевые слова куртуазной лирики: gioia, allegranza, cortesía, canoscenza, ardimento, doizore. Сама форма провансальского заимствования была показателем высокого стиля. Постоянно употреблялось, например, aigua вместо aqua. Maitino вместо mattino влекло за собой целый рад ассоциаций, поскольку это не просто «утро», а то условное время суток, что наиболее благоприятно для сочинения стихов.

Обобщая роль иноязычных традиций для функционирования литературного языка Италии.выделим два момента. Во-первых, каждый из описанных языков имел свое, достаточно четко очерченное место в функциональной парадигме и сферы эти не находили друг на друга и не перекрывались. И, во-вторых, каждый язык был источником определенных устойчивых образцов и средством выражением определенных ценностей.

Охарактеризуем далее памятники итальянского Дуэченто на вольгаре,двигаясь с Севера на Юг и особо выделяя те, значение которых выходило за пределы диалектного ареала.

Южная Италия дала в XIII в. мало памятников. Практически сошел на нет тот культурный источник, который питал письменную традицию coiné cassinese в предыдущем периоде. Уже не сохранилось следов некоей общности, выражавшейся в определенном языковом, жанровом, культурном единстве письменных памятников «от Монтекассино до Умбрии». Район Кампании сначала входил в состав Сицилийского королевства, а с 70-х годов XIII в. перешел к Анжуйской династии. Ни от Кампании, ни от ее центра — Неаполя почти не сохранилось памятников на вольгаре XIII в. Лишь на рубеже XIII-XIV вв. появляется стихотворный трактат «Bagni di Pozzuoli», написанный в духе знаменитой Салернской медацинской школы и повествующий о целебных свойствах местных вод. К этому же времени относится частичный перевод уставов религиозного братства дисциплияатов из Маддалоны. Оба текста носят сугубо практический характер и написаны на неаполитанском вольгаре. В целом же для развития литературного языка Италии традиции Кампании значения не имели,

Молчала» в течение XIII в. и соседняя с Кампанией Калабрия, хотя о вольгаре калабрийцев упоминал Данте. Лишь в 1304 г. появляется первый текст на вольгаре из этого района — ритмизированная формула исповеди. По характеру этот текст напоминает итальянские ритмы XII в., описанные ввыше.

Единственная южноитальянская литературная диалектная традиция, значение которой вышло за пределы распространения ареала соответствующего диалекта, это сицилийская куртуазная поэзия. После долгих споров о характере языка этой поэзии, порожденных ее недостаточной сохранностью и сложной рукописной традицией, считается установленным, что первые образцы куртуазной поэзии в Италии написаны на обработанной форме сицилийского диалекта. Приоритет сицилийской школы в развитии именно этого жанра считается доказанным и именно через сицилийцев куртуазная поэзия перешла в другие районы Италии, прежде всего в Тоскану, соседнюю с ней Болонью и, частично, в Умбрию.

Куртуазная поэзия была единственным памятником на народном языке, происходящим из Сицилийского королевства. Лишь один документ дополняет картину использования вольгаре в Сицилии в XIII в. — это «Сицилийская формула исповеди», — небольшой текст, записанный на латыни, смешанной с отдельными пассажами на вольгаре, и зафиксированный греческим алфавитом. Отрывочный, необработанный характер этого текста резко контрастирует с искусственным, утонченным языком сицилийской куртуазной лирики. По содержанию и по характеру соотношения латинских и народных документов «Сицилийская исповедь» напоминает знаменитую формулу исповеди из Норчи (Умбрия) . Лишь в XIV в. сицилийский диалект выйдет за пределы куртуазной поэзии. Появятся деловые документы и объемный прозаический памятник «Dialagu de Santo Gregoriii» («Диалог святого Григория», 1314 г.) — перевод-переложение с латыни. Но сицилийская куртуазная скрипта к этому времени будет утрачена и в результате письменый язык Сицилии станет гораздо более «сицилийским».

Папская область, с центром в Риме, оставалась более, чем любой другой район Италии, вотчиной латинского языка. Документы писались исключительно на латыни. Почти нет свидетельств поэтического использования римского диалекта. Лишь в середине XIII в. распространившаяся по всей Италии тенденция перевода текстов с латыни на вольгаре дала два памятника римского происхождения: «Liber Mstoriarum romanorum» («Книга римских историй») и «Miracoli di Roma» («Чудеса Рима»). Для них характерна и тематическая «привязка» к Риму — в обоих рассказывается об истории и достопримечательностях «Вечного щрода». Эти римские вольгаридзаменги пользовались большой популярностью в Тоскане и сохранились лишь в одном тосканском списке.

Для «Книги римских историй» насчитывается четыре списка, но язык трех из них в разной степени тосканизирован, а четвертый вообще скорее всего северного происхождения. Реальная ситуация с римским диалектом в Х1П в. реконструируется лишь приблизительно на основании выделяемых в этих двух текстах отдельных романизмов.

И в дальнейшем романеско, диалект Рима, не обрел собственной устойчивой обработанной формы, т. к. со второй половины XV в. письменные памятники Рима стали быстро тосканизироваться. Это должно было увеличить дистанцию между письменным и устным узусом, поскольку исторические данные свидетельствуют, что во второй половине XIV в. в результате эпидемий и воин население Рима пополнялось за счет выходцев с Юга и диалект меридионализировался.

Своя диалектная литературная традиция, выходившая за пределы диалектного ареала, сложилась в Умбрии. Лауды — духовно-религиозная поэзия, предназначенная для пения в церквях, родились в Умбрии, а оттуда распространились по Тоскане и Северной Италии. Лауды пережили период устного распространения, а позднее были записаны в сборники-лаударии. Через Тоскану проникла в Умбрию куртуазная поэзия на вольгаре. В составе знаменитых «Больших канцоньере» рядом с сицилийскими поэтами, поэтами-тосканцами, продолжавшими их традиции, встречаются произведения, языковую основу которых образует умбрский диалект с сицилианизмами. Отметим, что от XIII в. не сохранилось текстов из столицы Умбрии Перуджи. Они появляются во второй половине XIV в. и сразу же оказываются под влиянием Тосканы [БсЫаШш 1928].

Близки по характеру к текстам из Умбрии и памятники на вольгаре из Абруцци. Это также религиозная поэзия, предназначенная для пения, хотя и не имеющая форму лауд. Мало памятников другого центральноигальянского диалекта — маркезанского, хотя в предыдущий период область Марке дала довольно много документных свидетельств. К памятникам этого района относят морально-дидактическую поэму конца XIII в. «Оювйа ¿еПе \ттй е <1е& \izii» («Поединок грехов и добродетелей»), а также некоторые образцы духовной поэзии, которые по стилю и языку близки к памятникам Умбрии и Абруцци.

Самая значительная часть текстов XIII в. происходит из Тосканы. Тосканцы восприняли и развили куртуазную поэтическую традицию сицилийской школы . Кроме того, в Тоскане существовала дидактико-религиозная поэзия, культивировавшая свой жанр — поэму, несвойственный поэзии куртуазной. Тоскана стала центром становления прозы на вольгаре. Отсюда происходит большая часть вольгаридзаменти — переводов-переложений с латыни и французского. В Тоскане были унаследованы и развиты риторические традиции болонской ученой прозы. «Письма» Гвиттоне д'Ареццо внутри самой Тосканы стоят особняком, но продолжают линию, намеченную Гвидо Фабой. Тоскана дала и лучшие образцы оригинальных трактатов, написанных в духе средневекового энциклопедизма (Боно Джамбони, Ресторо д'Ареццо). Тоскана стала единственным значительным центром историографии на вольгаре, начиная от незатейливой луккской хроники «Cronichetta lucchese» и кончая фундаментальным трудом флорентийца Рикордано Малиспини.

Наряду с книжным, ученым направлением в Тоскане развивалось и более демократическое течение в прозе: художественно-дидактическая литература. Такие памятники, которые должны были руководствовать человека в повседневной жизни, не только наставлять, но и развлекать, и по языку были ближе к живой стихии тосканской речи. Это сочинения, в основном, новеллистического характера, представлявшие собой во многом совпадавшие по источникам компиляции, такие как «Conti di antichi cavalieri» («Сказания о мужах древности»), «Libro di sette savi» («Книга о семи мудрецах», конец ХШ в.), «Fiore е vita di filosafi» («Цвет философов», 1270—1275) и, наконец, «Novellino» («Новелдино», 1281— 1300).

Тосканцы рано начали использовать вольгаре в текстах практического назначения. Деловые документы, счета, письма — вся эта повседневная сфера письменного обихода в Тоскане перешла на вольгаре очень рано.

Учитывая разнообразие текстов тосканского происхождения, можно утверждать, что степень обработанное™: тосканского диалекта в памятниках разного характера была различна и выстроить иерархию характеристик, допускавшихся или не допускавшихся в определенные виды письменности. То, что дала итальянской литературе Тоскана в ХШ в., стало очень популярным по всей Италии. Но распространение тосканских памятников, выход их за границы диалектного ареала относится уже к XIV в., когда с утверждением экономического могущества Тосканы стал утверждаться и ее язык.

Своеобразен вклад Болоньи в развитие итальянской словесности.Болонцы, так же как и тосканцы, восприняли традиции сицилийской куртуазной поэзии. Из Умбрии пришла в Болонью религиозная поэзия лауд. Практическое использование вольгаре в деловых документах не достигло в Болонье такого уровня, как в Тоскане. Сохранились лишь несколько городских указов ХП1 в., вписанных в латинские мемориалы. Собственно болонская традиция положила начало книжной риторической прозе, опиравшейся на латинские образцы. «Parlament! ed epistole» («Речи и письма») ГвидоФабы, «Fiore di rettorica» («Цвет риторики») фра Гвидотто да Болонья, «Arringhe» («Речи») Маттео деи Либри сделались образцами подобного жанра для всей Италии.

Своеобразие болонской традиции заключается ее книжном, ученом характере и ограниченности именно Болоньей, крупнейшим университетским центром мира. Практически нет памятников области Эмнлия-Романья, к которой принадлежит Болонья. Болонские тексты несут на себе местный отпечаток, но их нельзя назвать обработанной формой романьольского, очень специфического североитальянского диалекта. Это сильно латинизированный книжный вариант болонского наречия.

Довольно сложной была ситуация на Севере Италии. Североитальянские языковые памятники в большей степени, чем памятники какого-либо другого района Италии связаны с определенным городом. Для XIII в. трудно, например, дать характеристики ломбардской диалектной традиции. Реальней говорить об использовании вольгаре, например, в Милане, где основным памятникам являются дидактико-релишозная поэзия Бонвезина да Рива. В этом же ключе ¡извивалась поэзия на вольгаре в Кремоне (Угуччоне да Лоди). Несколько иное направление развивал в своем творчестве кремонец Джирардо Патеккьо, объединивший провансальские традиции куртуазной поэзии и дидактико-религиоз-ную поэзию Севера в своих «Жалобах» «Noie». Прозаических памятников из района Ломбардии сохранилось мало; в основном это житийная литература.

Можно исключить из рассмотрения Пьемонт, где практически не было в Дуэченго литературы на вольгаре.

Отдельным языковым районом выделяется город Венеция. В итальянской исторической диалектологии утвердилось противопоставление собственно венецианского диалекта — veneziano, диалекту области Венето — veneto. Венеция — единственный, кроме Тосканы, район, где вольгаре активно использовался в деловых документах. Кроме этого, с Венецией связаны два довольно интересных вольгаридзаменти — «Disticha Catonis» («Двустишия Катона») и «Pamphilus» («Памфило»),

С Северной Италией, прежде всего, с Венето связано проникновение и распространение в Италии куртуазной тематики французского происхождения. Романы о рыцарях Круглого стола, о Тристане и Изольде, представлявшие собой прозаические компиляции на основе французских стихотворных романов, зародились, видимо, в Венето. Но по оставшимся рукописям лишь очень приблизительно можно судить об исходном диалекте итальянских рыцарских романов, поскольку во второй половине XIII в. их переписали в Тоскане.

Почти не привилась на Севере итальянская куртуазная поэзия. Хотя по историческим источникам известно об очень широком распространении на Севере народных религиозных движений и их поэтического воплощения — лаудариев, в XIII в. собственно северные дауды немногочисленны (лауда из Бергамо, две лауды из Вероны). На

Севере бытовала собственная традиция религиозной поэзии, преимущественно в жанре поэмы.

Материал североитальянской религиозной поэзии наводит на мысль о культурном единстве двух крупнейших северных областей - Венето и Ломбардии. В ней прослеживается сходство в сюжетах, темах, характеристиках героев, вплоть до отдельных словоупотреблений и синтаксических конструкций. Это стало одним из оснований для предположения о существовании в Дуэченто поэтического североитальянского койне, не ориентированного на конкретный диалект. Нам представляется, что подобная гипотеза недоказуема - сходство текстов из разных ареалов скорее порождено их культурной близостью и значительной степенью латинизации.

Выделив те литературно-языковые направления, которые имели особое значение для становления литературного языка, охарактеризуем, для некоторых из них, пути и приемы обработки языка и языкового отбора.

Наиболее регуляризованным был язык куртуазной поэзии. Поскольку уже первые образцы поэтов сицилийской школы дошли в тосканизированных рукописях (кроме трех канцон и одного фрагмента канцоны, приведенных в рукописи Дж.М.Барбьери XVI в.), трудно определить, в какой мере он был обработан именно в Сицилии, в начальный период существования поэтической школы, так как отсутствуют памятники другого уровня. По рифмам, которые тосканские переписчики оставляли сицилийские формы, воспринимая их как обязательную принадлежность куртуазного жанра, можно предположить, что тот языковой характер, который носят отрывки, приведенные Дж. М. Барбьери, исходно был свойственен всей сицилийской поэзии. Мы не будем рассматривать в докладе соотношение южных и тосканских языковых характеристик разного уровня (фонетических, морфологических, синтаксических), поскольку этой проблеме в итальянистике посвящена огромная литература. Важнее то, что роль сицилийцев в начальный период существования вольгаре далеко не ограничивается распространением по всей Италии южных черт, воспринятых как образец жанра. Источник литературной обработанности заключен в отборе лексических средств, обусловленном узостью поэтической тематики.

Изучение этого аспекта языка сицилийской поэзии представляется важным по двум причинам. Во-первых, поэтика сицилийцев в значительной степени сформировала лексический состав, синонимические связи, характер сочетаемости слов на раннем этапе развития литературного итальянского языка. Во-вторых, выработка подобного языка в свою очередь порождала определенные художественные принципы: «сам поэтический язык с его сложной системой отвлеченных понятий, изысканными словоупотреблениями. обладал одновременно моделирующей и конструирующей способностью, специфическим образом организуя куртуазный универсум» (Мейлах 1973,14].

Обработанность языка куртуазной поэзии начиналась со еледованиея канонам жанра. В этом немалую роль играли принципы средневековой риторики, в которой наиболее формально разработанными были те части, которые прилагались к нелитературному творчеству и были предназначены для произнесения, ars dictandi — искусство написания официальных писем и документов, ars arrengandi — искусство произнесения речей и ars predicandi — проповедничество. Первой содержательной частью любой публичной речи или документа, подлежащего публичному прочтению, был пролог, называемый по-разному; esordio, preambula. Пролог или зачин должен был дать основания для дальнейшего изложения. Эта часть построения поэтического произведения была общей и для сицилийцев и для провансальцев.

Содержание пролога в значительной степени зависело от того, какая фигура говорившего от первого лица вырисовывалась в данном поэтическом универсуме. В сицилийской поэзии исчезла сама фигура трубадура, который воспринимал сочинение стихов как свое основное времяпровождение. Естественно, что здесь речь вдет об условном поэтическом образе, а не о реальных авторах стихов. Гильем IX Аквитанский, герцог Пуатье, конечно, не посвящал всю свою жизнь стихам. Но у него, и не только у него, мог быть зачин типа: Pos de chantar m'es près talents / Farai un vers, don sui dolenz [Poesia, 290] Я пою, поскольку y меня есть желание петь" (можно толковать шире — поскольку умею петь). Такие зачины в сицилийской поэзии исчезли. Причина обращения к поэзии выражена однозначно: поэт влюблен и воспевает свою донну. Гвидо делле Колонне: Gíoisamente canto, е vivo in ailegranza ca per la vostr' amanza, madonna, gran gioi sentó [PD1, 99] ' Я радостно пою, и жизнь моя прекрасна, так как ваша любовь, мадонна, дает мне великую радость'.

Отразилась в поэзии и такая часть канонического построения средневекового изложения как trepidado — т. е. трепет, связанный с несоответствием скромных способностей поэта или же вообще несовершенством языка человеческого в целом и поэтического в частности перед величием заявленной темы: поэт боится, что не сможет выразить все совершенство Донны словами. Король Энцо: La verlüde ch' ill' ave d'auciderme e guariré, a lingua dir non l'auso, per gran temeaza ch'aggio non la sdigni [RSS, 117] 'Способность убивать меня и возвращать к жизни, которой она обладает, я не осмеливаюсь выразить словами, опасаясь ее презрения'.

Следующий уровень отбора связан с персонажами. Сициилйцы упростили жанровую систему куртуазной поэзии провансальцев, оставив лишь три персонажа: Поэт, Донна и Амор (иногда Амор идентифицировался с Донной). Для описания каждого из них существовали устойчивые средства. Столь же устойчивы были взаимоотношения между ними. При описании поэта сосредоточивались на характеристике его внутреннего состояния, которое обычно в одном произведении описывалось как стабильное. Развитие и изменение ситуации у сицилийцев почти отсутствует.

Исследования языка куртуазных поэтов обычно сосредотачивались на изучении употребления некоторых ключевых лексем. В настоящее время, с завершением проекта CLPIO, включающего полную компьютерную обработку всех рукописей, появляется возможность кардинально расширить методику изучения ранней итальянской поэзии. Это даст возможность не только привлечь максимум контекстов для толкования значения лексемы и выявления вариантов ее варьирования в разных координатах, но и описать «синтагматическую солидарность» (пользуясь термином из: [Avalle 1996] ) языка определенного жанра. К тому же, характеристика литературного языка может быть дополнена анализом ex negativo , ибо селективность только тогда может быть описана, когда установлены не только те языковые факты, что приняты пишущим, но и те, что отвергнуты. Поскольку этот проект еще не завершен, а его выполненные фрагменты оказались для нас недоступны, мы провели исследование подобных проблем на ограниченном числе контекстов.

Ключевым понятием для описания состояния, в котором пребывает поэт у силицийцев, так же как и у провансальцев, было gioia, gioi. Это слово в куртуазной поэзии неоднократно исследовалось [Сгорр 1975, Scampinato 1977]. Взятое само по себе gioia обозначает высшее и всеобъемлющее чувство, внушаемое поэту Дамой.

Сопровождающие это существительное эпитеты как правило, подчеркивают его абсолютный, завершенный характер: gioi complita, nodrita, grande, intera. Gioia сочетается со стороны Поэта с глаголами состояния: sentire gioia, avere gioia, stare in gioia, abitare in gioia, vivere in gioia. Co стороны Дамы и Амора преобладают глаголы, определяющие эти персонажи как источник gioia: dare gioia, menare in gioia, tener in gioia, mandar gioia. Gioia образует устойчивые ряды со словами, обозначающими ее более конкретные проявления riso 'смех', diporto 'восторг1, canto 'пение', gioco 'игра'.

Как синоним gioia, выступает у сицилийцев allegranza и соответствующее ей прилагательное allegro. Gioia и allegranza образуют клишированную пару: si ne sent'e gran gioia e allegranza [PD I, 143]. Причем эта пара оказывается «неразъемной» и исчезновение одного влечет за собой исчезновение другого: meu cori. . . senza affigranza e joi d'amuri e statu 'мое сердце . . . осталось без радостей и восторгов любви' [PD1,130]; morte. mîiai tolto la gioía e l'alegranza 'смерть. отняла y меня радость и счастье' [RSS I, 179). Но allegranza отличается по значению от gioia. Это не столько обозначение чувства или состояния, сколько внешнее проявление этого чувства. Стефано Протонотариус: E quandu l'omu ha rasuni di din, faen di' canírari e miistrari affigranza, ca senza dimustranza joi siria sempri di pocu valuri [PD 1, 130] 'И если есть основания, поэт должен петь и высказывать радость, ибо сокрытое счастье немногого стоит'.

Solazzo — 'радость, удовольствие' носит более конкретно-чувственный характер, чем gioia. Такое состояние Поэта порождалось благосклонностью Донны и часто выступало условным обозначением любви физической. В противоположном случае, а также в случае возникновения каких-то препятствий (расставание, смерть дамы и т. д.), в поэзию вводилась другая устойчивая лексика для описания внутреннего состояния: страдания, муки и как их внешнее выражение — слезы и вздохи: sospiri е pianti . Tormento, sofrimento, travaglio, afanno стали обязательными элементами описания отчаяния — disperazione в итальянской куртуазной поэзии.

Вошли в постоянный словарь куртуазной поэзии Италии и часто сопровождающие подобные лексемы прилагательные-интенсификаторы: duro, gravoso, aspro, crudele. Устойчивой метафорой для обозначения слез стала aqua di сдоге 'вода сердца'. Необходимой частью описания внутреннего состояния Поэта было указание на испытываемую им робость и страх. Paura, temenza — такие чувства внушает Донна Поэту. Без страха не может быть истинной любви.

Действия, приписываемые поэту в куртуазной лирике, в основном описываются глаголами восприятия и речи : vedo, guardo, odo, а также речи глаголами речи; parlo, dico, canto. Значительную часть составляют перифразы, описывающие внутренние состояния с глаголами essere и andaré: son temente, vado allegro, faccio sofferente [Corti 1954]. Глагол cantare 'петь, сочинять стихи* по существу является у сицилийцев синонимом amare 'любить, так как одно действие невозможно без другого.

Образ Поэта лишен в куртуазной лирике какой-либо материальности. В стихах упоминаются обычно глаза, которые любуются красотой Донны, и сердце как местопребывание чувств, внушаемых Донной. Такое распределение ролей порождено самой куртуазной теорией возникновения любви. Созерцание (vedere) красоты рождает чувство удовольствия (piacere), а удовольствие порождает любовь (amore).

Абсолютное большинство эпитетов относится в куртуазной поэзии к Донне или к Амору. Для фигуры Поэта есть лишь несколько устойчивых эпитетов из сферы куртуазного универсума. Это córtese, nobile, а также содержащие идею постоянства и верности — fidele, léale, fino. Еще одна группа эпитетов, часто употребляемых в восклицании, содержит оценку общего состояния поэта — tapiño, misero, lasso 'несчастный, бедный, жалкий'.

У сицилийцев исчезла отрицательная ипостась Амора : vil Amor, fais Атог. Поэтому amore сопровождается, как правило, «положительными» определениями: dolce, córtese, fino, vero.

Вокруг Донны создается некая сфера притяжения — amorosa spera, вся проникнутая необыкновенными качествами. Донна обладает набором устойчивых качеств, наиболее общее из которых cortesía, для которого есть и прилагательное córtese. Cortesía — самое общее качество, которое сводится к полному соответствию куртуазному идеалу. Valore, vertute — другие атрибуты Дамы не обрели еще у сицилийцев того глубокого философского смысла, который появится в лирике стильновисгов. Valore — общее наименование для необыкновенных достоинств дамы чисто оценочного качества.

Ограничив анализ языка куртуазной поэзии приведенными примерами, отметим лишь своеобразие отражения окружающего мира. Он предстает как некий идеальный пейзаж - hortus deliciarían с набором определенных общих мест. Подобные описания отличающиеся редкой устойчивостью топики, основаны на комплиментарном принципе, т. е., если вводится один компонент описания, его обязательно дополняет и другой: цветы (fiore), зелень (verdura, frondura), ручей (rio, riuscello) и пение птиц присутствуют постоянно.

Таким образом обработанное^ языка куртуазной поэзии определялась и снятием наиболее ярких южных диалектных характеристик, и следованием канонам «эстетики соответствия». О том, что эти два аспекта были взаимосвязаны свидетельствует контраст Чело Алькамо. Это единственное стихотворение, где зафиксированы такие явления как бетацизм, переходы nd > nn, pi > kj, 1 > г и др. И в этом же произведении нарушены законы куртуазной топики: вместо donna употребляется femina, нет таких слов desporto и solaccio, которые носили более конкретный, чувственный характер. Сравнения феодального круга оказываются «перевернутыми». Обычно зависимость шла от донны к кавалеру, здесь же наоборот, донна говорит: m'hai in tua baglia 'я в твоей власти'. Она же просит у него милости и снисхождения, «переворачивая» с ног на голову куртуазную лексему merze. Это заставляет предполагать, что контраст носит пародийный характер.

Среди литературно-языковых направлений, для которых сложилась определенная наддиалекгаая форма была и центральноихальянская религиозная поэзия - лауды. Лауды, зародившись в Умбрии, стали популярны и в Тоскане, и в Северной Италии. Для жнрово ограниченного языка лаудариев так»® характерен строгий отбор лексических и синтаксических средств, связанных с 'заданной тематикой. Но, в отличии от куртуазной поэзии, в лаудах одни и те же языковые средства использовались в приложении к разным объектам или с разными оценочными знаками. Сильное нивелирующее влияние на жанр лауд оказывала церковная латынь, особенно библейская символика, которая огранчивала выбор изобразительных средств.

Еще одна авторитетная традиция, имевшая большую значимость для всей Италии, связана с болонской риторической прозой. Через опыт болонской школы итальянцы восприняли синтаксическое богатство, свойственное латинским текстам, «научились» сложным периодам и формальной организации гипотактических конструкций. Лучше всего болонские традиции были освоены в Тоскане.

Итак, эпоха Дуэченто в Италии - это период сосуществования и взимовлияния различных диалектных литературных традиций, обладавших разной степенью обработанности. Их нельзя считать непосредственными предшественниками литературного языка. Однако те из них, что имели общеитальянское значение, оказали влияние на формирование литературного флорентийского следующего века, то есть на язык «Золотого Треченто». Причем вклад каждого из авторитетных литературно-языковых направлений был различен, что обуславливалось, прежде всего, условиями бытования текстов и их жанровой тематикой. В отсутствии единого политического и культурного центра, уже на самом раннем этапе в становлении литературного языка Италии исключительную роль играла ориентация на авторитетные языковые образцы, представленные в художественной литературе. Этот путь -установление языковых авторитетов исходя из литературных шедевров, оказался основной линией развития итальянского литературного языка.