Технологии власти в истории России тема диссертации и автореферата по ВАК РФ 09.00.11, доктор философских наук Королев, Сергей Алексеевич

• Королев, Сергей Алексеевич
• доктор философских наук
• 1998

Оглавление диссертации доктор философских наук Королев, Сергей Алексеевич

Содержание

Введение

Глава I. Власть: позиция видения § 1. Понимание власти. Проблемы методологии и типологии

1) Понимание власти

2) Идеальный тип как методологический инструмент

3) Типология власти

§ 2. Технологии власти

1) Феномен паноптизма

2) «Бессознательное власти»

3) Власть как технологии власти § 3. Пространство власти

1) Пространство: позиция видения

2) Власть и контроль локального пространства

-V» .

3) Пространство, власть и насилие

Глава II. Пространство власти в России/СССР/России § 1. Колонизация как способ стратификации пространства

1) Своеобразие российской колонизации

2) Феномен деколонизации

3) "Износ " и регенерация властного пространства § 2. Генезис и особенности техноструктуры

1) Золотая Орда как «внешний центр»

2) Организация пространства и самосохранение власти

3) Феномен технологической недостаточности/избыточности

4) Раздвоение технологической машины

5) Российская геополитика, технологическая интерпретация

§ 3. Глобальные катастрофы в российском пространстве власти

Глава III. Макротехнологнн в российском пространстве

власти

§ 1. Технологии локализации

1) Закрепощение крестьянства

2) Паспортная система и прописка: институт и технология § 2. Технологии индивидуализации/деиндивидуализации

1) Стратегия унификации как проявление технологической архаики

2) Стигматизация как предпосылка технологического действия

3) Технологии исключения в досоветское и советское время. Лишение избирательных прав

§ 3. Макротехнологии как средство

стратификации/дестратификации пространства

1) Заточение как способ наказания. Специфика российской тюрьмы

2) Машина депортации

3) Спецпоселки: "прокаженные " в "пространстве чумы "

Глава IV. Власть в микрокосме

§ 1. Архетипические микроструктуры в российском пространстве власти

1) Космос и микрокосм власти

2) Идеал "Домостроя ". Архаика отношений власти

3) Трудкоммуна. Фабрика автоматической дисциплины

4) Студенческое общежитие. Эрозия регламентирующих технологий

5) Коммунальные структуры переходного времени: власть вне контроля

§ 2. Технологическая структура микрокосма

1) Неформальная иерархизацая. Закрытые военно-учебные заведения

2) Агенты контроля

3) Цисцитинарное равновесие

§ 3. Микрокосм власти в российском макропространстве Заключение

Библиография

Введение диссертации (часть автореферата) на тему «Технологии власти в истории России»

Введение

Конец века и конец тысячелетия, момент подведения глобальных исторических итогов, предельно актуализирует вопрос о механизмах общественной трансформации в России, о причинах регулярных неудач реформаторских попыток, о взаимодействии различных элементов общественной структуры — экономики, политики, культуры, власти... Преодоление парадигмы экономического детерминизма дает возможность использовать аналитический потенциал иных методологических подходов и концепций, в том числе и тех, которые зародились в русской социальной мысли XIX—XX веков, а также по-новому осмыслить некоторые исследовательские подходы западной социальной философии, рассмотреть их применимость к анализу российских реалий и российской истории.

Диссертант стремился выявить специфику России как определенного, отличного от других, мира, осмыслить повороты ее исторической судьбы, опираясь при этом на анализ реальной исторической ткани, реконструируя и анализируя реальные и события и процессы, обращая самое серьезное внимание на работу с историческим материалом и предполагая, что любого рода философско-исторические генерализации нуждаются в весьма конкретном обосновании.

Диссертант исходит из того, что истории России присуща определенная общая, сквозная логика, не зависящая абсолютным образом от смены политических режимов и даже социально-экономических структур. Воспроизводство многих сходных знаковых ситуаций (например, петровской и сталинской модернизаций, Смуты начала XVII века и ситуации постперестройки, закрепощения крестьянства в конце XVI—первой половине XVII веков и паспортизации населения начала 1930-х годов, голода начала XVII в. и голода 1933 года и т. д. — число примеров может быть без труда увеличено) заставляет всерьез отнестись к основанной на этом допущении исследователь-

ской стратегии и попытаться реконструировать именно эту сквозную логику российского развития, присущие ему константы, идентифицировать постоянные, жесткие, архетипические структуры российского бытия.

В данной работе автор предпринимает попытку исследовать развитие структур власти в России и проследить их генезис и механизмы функционирования, причем в достаточно протяженных хронологических рамках, начиная с монголо-татарского ига, включая эпоху Московского царства, более чем двухсотлетнее существование Российской империи, и наконец, заканчивая более чем семидесятилетним советским периодом истории России.

Сложность исследовательской работы в этом направлении связана не в последнюю очередь с тем, что большая часть работ, посвященных власти в России, выполнена в парадигме субъект-объектного понимания власти и исходит из трактовки феномена власти в модусе обладания. Подобная методология, порой достаточно эффективная, особенно когда анализируется политическое измерение власти, оказывается недостаточной при изучении феноменов, выходящих за рамки политико-государственной сферы.

Особый акцент в диссертационной работе делается на исследовании пространственного измерения власти, роли и значения естественных детерминант развития структур власти в России, связанных прежде всего со спецификой российского пространства. Поэтому диссертант стремился сосредоточить свое внимание прежде всего на проявлениях сформированных уникальным российским пространством и имеющих длительный и противоречивый генезис технологических феноменах и механизмах (технологии власти — пространство власти; макропространство — микрокосмы власти; макротехнологии — микротехнологии и т. д.) и, хотя он и не относит себя к адептам структуралистской или постструктуралистской методологии, полагал в данном случае возможным отвлечься от субъектного измерения власти.

При этом технологические (властные) структуры рассматриваются в диссертационной работе не как некие внесодержательные общие формы, а как реально функционирующая система отношений, совокупность определенного рода воздействий, выявление которой и превращение из реальности скрытой, неявной, мистифицированной в реальность де-маскированную позволяет существенно продвинуться в понимании исторического процесса в России как с точки зрения присущей ему внутренней логики, так и с точки

зрения конкретного содержания этого процесса. Хотелось бы также в той мере, в какой это возможно, подойти к решению и другой задачи, а именно, выявив технологическую структуру как определенного рода реальность, интегрировать результаты исследования этого рода реальности в контекст российской социально-философской традиции, прежде всего традиционной российской рефлексии по поводу пространства.

К сожалению, чрезвычайно широкие проблемные и хронологические рамки работы не позволяют провести серьезный сравнительный анализ технологических. властных структур, существовавших в России и на Западе, в Европе и Америке. Лишь в отдельных случаях, по отдельным позициям диссертант обращается к сопоставлению, пытаясь идентифицировать хотя бы типологические модели некоторых процессов, протекавших в иных по сравнению с российским пространствах власти.

Диссертант ставил перед собой следующие цели:

1. Создать оригинальную исследовательскую модель, синтезирующую отечественную традицию исторического изучения российского пространства, осмысление особенностей и логики развития России русскими социальными философами и некоторые методологические подходы современной западной философии власти, прежде всего связанные с именем М.Фуко и, в несколько меньшей степени, М.Вебера.

2. Определить и описать базовые характеристики российского пространства власти и соответствующей системы технологий власти.

3. Рассмотреть взаимодействие микро- и макротехнологических уровней российской техноструктуры.

4. Продемонстрировать глубинные истоки и логику развития некоторых из наиболее острых проблем современной России, уходящих корнями в глубины российской истории и связанных, несмотря на самые многообразные формы их проявления, со спецификой российского пространства власти и логикой действия российской технологической машины.

5. Создать целостную картину действия технологий властвования в российском пространстве, дать обобщенный, хотя и достаточно детализированный образ российской власти: ее действие в географическом и социальном пространстве; соотнесенность пространства власти с геополитическим и

политическим пространством; генезис и действие макротехнологий, формирующих и удерживающих глобальное пространство власти: характеристики архетипических структур на микроуровне и функционирование микрокосмов власти и т. д.

Подобный набор тем и сюжетов чрезвычайно обширен, и если рассматривать ситуацию абстрактно, вероятно, целесообразно было бы сконцентрироваться на более узком круге проблем. Однако состояние исследования пространственного и технологического измерений власти в отечественной социальной философии на сегодняшний день таково, что время для тщательных, максимально детальных проработок отдельных проблемных блоков, очевидно, еще не настало. На повестке дня стоит скорее задача концептуализации, создания более или менее целостной картины российского технологического пространства, характеристики его глобальных узлов и определяющих систем взаимодействия. Без достаточно связного и систематичного представления о целом, о российской технологической структуре, разработка подобных, относительно более частных исследовательских блоков представляется чрезвычайно сложным делом.

Реализация указанных выше целей потребовала решения следующих основных задач:

а) выработки адекватной понятийной системы, включающей в себя как относительно новые для социально-философского исследования понятия («технологии власти», «пространство власти», «техноструктура», «технологическая недостаточность», «технологи-ческая избыточность» и т. д.), так и применение, в контексте общей исследовательской концепции, ряда известных понятий (например, понятия «дисциплинарное равновесие»); ключевым же понятием в рамках той стратегии изучения феномена власти, которой следует диссертант в данной работе, является понятие технологий власти;

б) анализа специфических характеристик российского пространства власти, его генезиса, структуры и эволюции (в этом контексте определенное внимание было уделено соотношению и весьма противоречивому взаимодействию географических, технологических, политических и геополитических факторов в развитии российского пространства, а также проблеме технологического заимствования);

в) выявления определяющего глобального процесса, придавшего специфический облик российскому пространству власти и российской техност-руктуре. — процесса колонизации, определения механизмов, моделей и своеобразия российской колонизации и, в пределах необходимого, сопоставления различный моделей колонизации, в частности, колонизационных процессов в России, Северной Америке и Австралии:

г) вычленения из общего технологического поля ряда глобальных технологический операций, представляющих собой результат кумулятивного действия различных технологий власти;

д) соотнесения глобальных макротехнологий (исключение, стигматизация, локализация, изоляция, перемещение, унификация и т. п.) с конкретными технологическими операциями институционально организованной власти;

е) характеристики архетипических для российского пространства власти микросоциумов;

ж) рассмотрения специфики проявления властных технологий в микрокосмах власти, а также взаимодействия на микроуровне технологий власти и механизмов контроля;

з) фиксации основных особенностей взаимодействия технологий власти на макро- и микроуровне, определения специфики существования микросоциумов в российском глобальном пространстве власти.

Научная новизна диссертационного исследования состоит в следующем:

— Диссертантом выработана оригинальная методология исследования и соответствующий понятийный аппарат, предполагающие осмысление власти как специфического способа социальной нормализации, введен в фило-софско-исторический оборот и концептуально оформлен ряд новых понятий («пространство власти», «техноструктура», «макротехнологии», «технологическая недостаточность», «технологическая избыточность» и т. д.), переосмыслены, наполнены новыми смыслами некоторые известные понятия социальной философии и социологии, а также осуществлено сопряжение этого понятийного аппарата с оригинальной типологией власти.

— Выявлены механизмы взаимодействия естественно-географического пространства и структур власти, идентифицированы технологии, позволяющие власти на протяжении столетий удерживать целостность этого пространства, сохранять и воспроизводить его в качестве пространства власти, то есть структурированного технологически географического пространства.

— Важным социально-философским и научным приращением сложившихся представлений относительно природы и действия механизмов власти в России является определение доминирующего типа колонизационного освоения российского пространства («колонизация-переселение») и выявление суммы воздействий подобного способа освоения пространства на генезис и функционирование структур власти России на длительном историческом отрезке, выразившихся прежде всего в формировании предельно централизованной технологической структуры. В этой связи диссертант прослеживает на разных этапах российской истории взаимодействие и борьбу двух векторов развития: расширения российского пространства в процессе колонизации, раздвигающего рамки пространства власти и подвергающего риску существующую технологическую структуру, с одной стороны, и непрерывного структурирования и переструктурирования властью новых пространств, превращения осваиваемых территорий в пространство власти, ужесточения технологической структуры, с другой.

— Научная новизна исследования проявляется в отслеживании диссертантом технологических механизмов, при помощи которых власть на протяжении столетий «справляется» с уникальным по своим размерам российским пространством («макротехнологий»). Особо в этом отношении следует выделить предлагаемую диссертантом интерпретацию технологий локализации и соответствующих технологических операций (например, закрепощения крестьянства) как основного средства обеспечения целостности пространства власти и эффективности действия техноструктуры.

— Наконец, значительной мере по-новому диссертант подходит к исследованию характерных для России микрокосмов власти и их взаимоотношений с глобальными системами власти, макротехнологиями. Прежде всего, соотнесение некоторых моделей организации микропространств с основными типами власти позволяет выявить архетипические для России микрокосмы власти. Далее, анализируя внутреннюю организацию архетипических

микрокосмов власти, диссертант делает новый и весьма существенный для нашей философии истории вывод о том, что уник&тьность российских микрокосмов власти заключается не столько в том, как организована их внутренняя технологическая структура, сколько в характере испытываемых ими макротехнологических воздействий, в том, какгш образом они вписаны в глобальное макропространство.

Степень разработанности проблемы. Изучение власти как исторического феномена имеет долгую философскую традицию. В том или ином виде эта проблематика присутствует в работах мыслителей античности (Платон, Аристотель), средневековья, классиков философии и политологии Нового времени (Т.Гоббс, И.Кант, Н.Макиавелли, К.Маркс, Ш.Фурье, Ф.Энгельс и др.). Наконец, в новейшее время сильный импульс изучению проблематики власти был придан появлением ряда принципиально новых явлений — тоталитаризма, фашизма, «массового общества», началом «компьютерной революции» и т. д. (см. прежде всего работы Х.Арендт, Р.Арона, П.Бурдье, М.Вебера, Р.Даля, Ж.Делеза, Ж.Деррида, Э.Канетти, Ф.Кафки, К.Леви-Строса, Ф.Ницше, Х.Ортеги-и-Гассета, Б.Рассела, А.Тойнби, Э.Фромма, М.Фуко, М.Хайдеггера, О.Шпенглера, Н.Элиаса, К.Ясперса и др.).

Диссертационная работа во многом опирается на традиции отечественной социальной мысли, традиционно сфокусированной прежде всего на осмыслении драматического исторического опыта России. Среди крупнейших мыслителей, оказавших непосредственное влияние на формирование авторской методологии и отношения к тем или иным проблемам, назову Н.А.Бердяева, Г.В.Вернадского, Н.Я.Данилевского, А.И.Герцена, Л.Н.Гумилева, А.И.Ильина, К.Д.Кавелина, Н.М.Карамзина,

B.О.Ключевского, Н.И.Костомарова. К.Н.Леонтьева, А.И.Солженицына,

C.М.Соловьева, Г.П.Федотова, П.Я.Чаадаева, Б.Н.Чичерина.

Подобное перечисление не означает, разумеется, того, что диссертант в равной мере использовал подходы, выводы и теоретические положения всех указанных выше исследователей в качестве материала для выработки собственного понимания проблематики власти в России. В некоторых случаях отношение к работам или взглядам тех или иных авторов порождало не стремление «продолжить», «развить» и т. п., а скорее вызывало определен-

ное несогласие и желание подойти к решению поставленных теми или иными авторами проблемам другими путями. Но в социальной философии обозначение четко и талантливо оформленного мировоззренческого или научного полюса, даже независимо от «знака», бывает весьма полезным и дает порой столь же сильный импульс продуктивной научной работе, как и размышлений ученых, близких в мировоззренческом и методологическом отношении.

Импульсом для написания данной работы и в значительной степени методологическим ориентиром для диссертанта стали философский дискурс французского философа Мишеля Фуко, а также работы российского философа В.А.Подороги. Фуко определил некоторые ключевые моменты весьма оригинальной, с точки зрения подхода к анализу власти, исследовательской парадигмы и изучил механизм действия современных дисциплинарных, то есть ориентированных на косвенное воздействие на человеческое тело, технологий власти, а также специфику функционирования некоторых микропространств, где эти технологии проявляют себя (психиатрическая больница, тюрьма и т. п.). Однако, сосредоточив свои усилия на анализе дисциплинарных микропространств или, в лучшем случае, пространств локальных, Фуко мало занимался проблемами функционирования технологий власти и соответствующих технологических структур в макропространствах и выявлением естественно-исторической основы макроструктур.

Серьезная работа по осмыслению технологической организации власти в России и структуры российского пространства была проделана российским философом В.А.Подорогой, который одним из первых попытался применить своеобразно переосмысленные идеи Фуко к анализу российского материала. Основное значение публикаций этого автора в контексте избранной диссертантом темы — в обосновании того фундаментального обстоятельства, что российское пространство, с точки зрения его технологической организации, есть пространство, организованное через-центр, и констатации того, что это пространство необходимо понимать и исследовать в связи с присущей ему, сформировавшей его системой технологий власти.

Значительную ценность для понимания сущности власти и механизмов ее функционирования представляют труды российских философов, занимавшихся проблемами власти в самых различных ракурсах: политиче-

ском, социальном, историко-философском, социологическом, психоаналитическом. как в аспекте позитивном, так и в аспекте критическом (Н.С.Автономова, Ю.М.Батурин, В.П.Визгин, В.В.Денисов, И.П.Ильин, Л.Г.Ионин, Т.А.Клименкова. И.И.Кравченко, Е.В.Осипова, В.А.Подорога, М.К.Рыклин, М.БЛмпольский и др.). Здесь можно было бы повторить то, что было уже сказано об отношении автора к выдающимся русским мыслителям прошлого: независимо от того, что многие из названных исследователей работают в иных, нежели авторская, парадигмах и по-иному смотрят на вещи, проработка феномена власти в рамках любых концепций, в том числе и субъект-объектной, дает пищу для размышлений и является отправным пунктом для собственной теоретизации.

Большую роль в процессе концептуализации в рамках данного диссертационного исследования сыграли современные отечественные работы по методологии исторического процесса и анализу исторического развития России А.С.Ахиезера, М.А.Барга, П.П.Гайденко, М.Я.Гефтера, Б.А.Грушина, Ю.Н.Давыдова, А.А.Кара-Мурзы, Б.Г.Капустина, В.Ж.Келле, Т.В.Керимовой, Н.Н.Козловой, В.М.Межуева, К.Х.Момджяна, Л.И.Новиковой, А.С.Панарина, Ю.К.Плетникова, Л.В.Полякова, И.Н.Сиземской, Э.Ю.Соловьева, В.И.Толстых, В.Г.Федотовой, В.Н.Шевченко, С.А.Экштута и др.

Автор опирался также на работы ведущих отечественных историков — работы С.Б.Веселовского, М.Н.Гернета, Б.Д.Грекова, Л.Н.Гумилева, П.А.Зайончковского, А.А.Зимина, Д.С.Лихачева, М.Н.Покровского, А.М.Сахарова, Р.Г.Скрынникова, М.Н.Тихомирова, Л.В.Черепнина, НЛ.Эйдельмана, А.Л.Юрганова, А.И.Яковлева и др. Занимаясь осмыслением глобальных проблем, к каковым относятся проблема российского пространства власти и российской техноструктуры, диссертант стремился по возможности чаще использовать материалы и результаты работы серьезных профессиональных историков (что может быть сказано по поводу всех перечисленных выше ученых) и избегать манипулирования историческими мифами, возникшими как в послеоктябрьский, советский период, так и на волне перестроечной публицистики второй половины 80-х; наконец, диссертант стремился дистанцироваться от идеологически ангажированных генерализаций, рожденных в эпоху «новой России», то есть после 1991 г.

Исследуя технологические структуры российского общества, диссертант опирался на концептуальный аппарат, сложившийся в современной философии. Наиболее значимыми для диссертационного исследования оказались понятия, введенные или детально разработанные следующими авторами: М.Вебером («идеальный тип», «идея идеального типа»), П.П.Гайденко («чистый идеальный тип», «генетический идеальный тип»), М.Фуко («исключение». «паноптичность» или «всеподнадзорность»), М.Хайдеггером («внешнее» и «внутреннее пространство»), В.А.Подорогой («технологии власти», «бессознательное власти», «коллективное тело», «террористическое пространство»), М.А.Баргом («"износ" и регенерация структуры»), а также К.Д.Капелиным («дом-двор») и В.О.Ключевским («колонизация-переселение», «колонизация-расселение»).

Научно-практическое значение выполненного диссертационного исследонания заключается в том, что предлагаемая философско-исторпческая модель расширяет возможности адекватной социальной диагностики нынешней российской ситуации, позволяет определить и оценить предлагаемые различными исследователями и политиками сценарии развития страны и соответствующие политические программы. Материалы диссертации могут быть также использованы в учебно-педагогической, преподавательской работе при создании лекционных курсов по философии власти,

геополитике, социальной и политической философии, отечественной истории.

Заключение диссертации по теме «Социальная философия», Королев, Сергей Алексеевич

Заключение

1. Специфика технологической (властной) структуры российского пространства была обусловлена в первую очередь двумя факторами: (1) особенностями формирования ядра российской государственности в условиях монголо-татарского ига и (2) своеобразием российской колонизации. Оба фактора обусловили формирование предельно централизованной технологической структуры.

Поставить вопрос о сущности российского пространства — значит не только определить его в терминах «обширное», «бескрайнее» или «бесконечное» и/или классифицировать его как фактор, оказавший то (или иное) положительное (отрицательное) влияние на ход российской истории. Или, наконец, констатировать, что российское пространство бесконечно по своим интенциям, но в смысле физической географии, несомненно, конечно,— бесконечно лишь пространство власти, ибо неограниченны амбиции власти и безудержна ее экспансия. Подойти к пониманию сущности российского пространства — значит прежде всего понять и определить присущий ему алгоритм самосохранения, обеспечения своей целостности, создания и поддержания механизмов, противостоящих разрыву.

Исходными пунктами размышлений диссертанта относительно российских технологий власти и российского пространства власти послужили фукианское понимание сущности власти, фундаментальная идея М.Хайдеггера о том, что пространство надлежит понимать исходя из его внутренней сущности, и укорененные в традиции русской общественной мысли, прежде всего исторической и философской, представления об уникальности российского пространства, взгляд на него как на важнейшую детерминанту всей отечественной истории (хотя при этом пространство чаще всего понималось как чисто географическая реальность). Тем не менее, опираясь в той или иной мере на указанные теоретические посылки, диссертант исходил из того, что российское пространство — это не столько география, сколько система географических образов и материальных обнаружений, посредством которых нам являет себя власть.

В России пространство исторически структурировалось и организовывалось через-центр. Исторически это было связано прежде всего с тем, что российская колонизация развивалась в основном как колонизация-переселение и лишь в качестве фона сопровождалось колонизацией-расселвнием. Главная особенность колонизации-переселения заключалась в том, что ее организатором и регулятором был «центр», средоточие институционально оформленной власти. И массовое перемещение населения из центральных княжеств/губерний на просторы Сибири и далее на восток могло осуществляться лишь после того, как эти просторы были «завоеваны», стратифицированы, поглощены властью — и в то же время само это перемещение, переселение было составной частью процесса стратификации. Но колонизация пространства, инициированная центром и стимулируемая им, означала помимо всего прочего, что стратифицируемая властью территория становится собственностью «центра» — государственной (государевой) собственностью. Можно сказать, что колонизация-переселение означает непосредственное формирование пространства власти. В то же вр^мя параллельно осуществляется колонизация-расселение, процесс, в значительной мере стихийный, и это одновременное развертывание двух типов колонизации неизбежно закладывает возможность конфликта между двумя типами технологического пространства (что в полной мере проявилось, например, в период, предшествовавший восстанию К.Булавина).

Организация российского пространства власти через-центр помимо всего прочего была следствием и одновременно свидетельством невозможности никакими иными способами обеспечить целостность самого этого пространства и локализацию населения — именно специфика российского пространства превращает технологии локализации в стержень российской технологической структуры, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Чрезвычайно важно реконструировать генезис российского пространства власти: как исторически возникает пространство, организованное черезцентр? Выше уже было описано, как Русь заимствовала у Орды элементы ордынской техноструктуры: Москва стала коллективным откупщиком дани под крылом Орды и в сфере действия ее военной машины и одновременно тем ретранслятором, тем «окном в Азию», через которое Русь восприняла ордынские технологии. Но значит ли это, что центростремительная структура российского пространства возникала не в соответствии с неким имманентным алгоритмом выживания и развития этого пространства, а как своего рода результат межструктурного, межцивилизационного взаимодействия? Или, напротив, следует признать, что для того, чтобы Москва могла стать ретранслятором ордынских технологий властвования, должна была возникнуть некая потребность в подобной организации пространства?

Это достаточно сложные вопросы, чтобы на них можно было ответить однозначно и категорично. Действительно, российское пространство власти могло быть стратифицировано лишь через-центр, это, можно сказать, эманация его внутренней сущности, но как конкретно возникает этот центр, где он возникает, какова степень внешних влияний на этот процесс, какие точки пространства, заявив претензии на роль центра, не смогли осуществиться в качестве такового, какова степени централизации и ее конкретные исторические последствия — это вопросы совсем иного порядка, спектр ответов на которые может быть достаточно широким.

2. Центробежная модель колонизации и центростремительная схема организации пространства власти непосредственна обусловила неравномерность властной ткани в пределах российского пространства власти, проявление в одних его сегментах феномена технологической недостаточности, в других — технологической избыточности.

Неравномерность, дискретность властного пространства, появление в нем зон технологической избыточности и технологической недостаточности (как и другой феномен, тесно связанный с неспособностью власти адекватно осуществлять функцию нормализации,— «раздвоение» технологической машины) представляют собой явление, потенциально чрезвычайно опасное для социума. Гипертрофированное стремление власти карать и наказывать, нежелание и неспособность осуществлять иные властные функции, в частности, функции обеспечения определенных условий выживания граждан, защиту их жизни, имущества и прав (что достигается прежде всего ограничением экспансии технологий власти, созданием эффективных механизмов контроля на макроуровне и развитием дисциплинарных структур на микроуровнях социальности).

Сохранение баланса этих двух «сторон» власти, определенная озабоченность власти проблемами граждан даже при неизбежном приоритете самосохранения дает обществу возможность более или менее нормально функционировать и даже развиваться. «Пренебрежение» власти к своим «позитивным» функциям, сосредоточение ее на задаче самосохранения и, более того, экспансии, аномальная, с точки зрения интересов социума, нормализация нарушают этот баланс, потенциально, а часто и реально обостряют перманентный конфликт власти и общества и создают ситуацию, когда структуры власти способны обеспечить самосохранение и самовоспроизводство только посредством крайнего, избыточного насилия.

Только избыточное насилие может удержать структуры власти, которые неспособны внести в жизнь общества позитивное начало в какой бы то ни было форме. И технологическая недостаточность, и технологическая избыточность в российских своих формах генетически были связаны с обращением к избыточному насилию: в одном случае обусловленным недостаточностью механизмов нормализации, связанных с традиционной властью, чисто реактивным насилием и властью дисциплинарной, а в другом — с самодостаточностью власти и гипертрофией технологического механизма.

3. Синтез ордынских и русских технологий при сохранении цивилиза-ционной (прежде всего, религиозной, социокультурной и политико-институциональной) самобытности Руси заложил на многие века вперед зерна ряда типичных противоречий и конфликтов.

Заимствовав «татароморфные» технологические механизмы, Русь, несмотря на обилие татарских фамилий в российской истории и тюркских корней в русском языке, не заимствовала у Орды компонентов цивилизационных, сохранив свою цивилизационную уникальность (формула «православие, самодержавие, народность» возникла далеко не случайно и не на пустом месте); иными словами, цивилизационного синтеза не произошло.

Это обусловило возникновение многих имманентных российскому пространству власти и, в более широком смысле, социальному пространству России, противоречий. Это, во-первых, противоречие между властью и государственностью (весьма отчетливо проявившееся, например, как в весьма далекие от нас времена Ивана Грозного, так и в достаточно близкие — вспомним СССР начала 90-х годов). Это, во-вторых, противоречие между властью и цивилизацией, цивилизационным началом (хрестоматийный пример такого рода— западническая модернизация Петра I). Наконец, в-третьих, это конфликт между властью и обществом (Россия в царствование Павла I, когда была предпринята попытка прямолинейной унификации уже в высшей степени сложно иерархизированного и обладавшего определенным уровнем самосознания общества, Россия после октября 1917 года и т. п.)

4. Особенностью российского пространства власти, реализуемого в и через весьма обширное естественно-географическое пространство, является гипертрофия макротехнологий, т. е. технологий власти, которые принципиально не реализуемы в микропространствах и без которых не может быть обеспечена технологическая целостность глобального пространства власти.

Главной задачей власти было «справиться» с пространством — и поэтому вторичными, грубыми, недостаточно гибкими и изощренными оказались дисциплинарные технологии, воздействующие на индивида.

Гипертрофия макротехнологий, связанная со спецификой российского пространства, на протяжении российской истории многократно выступала фактором, негативно воздействующим на фундаментальные основы российского общества, в частности, на государственность, религию, культуру, традиции жизнеустроения, на безопасность индивида. Именно на макроуровне складываются наиболее мощные и безразличные к человеческому материалу машины власти, например машина «локализация + депортация». Хотя, конечно, реальная, не идеально-типическая, машина власти при осуществлении любых глобальных операций использует абсолютное большинство структурирующих данное пространство власти технологий: локализацию, стигматизацию, унификацию, исключение, депортацию и т. д., причем многие представлены в этом процессе осуществления власти различными, часто «дублирующими» друг друга практиками и процедурами.

Механизм взаимодействия технологий сложен, можно было бы сказать, — «диалектичен». Сложная и примитивная одновременно, громоздкая и элементарная, расположенная на плоскости географического пространства и в то же время пронизывающая множество соотнесенных друг с другом уровней социальности, эта технологическая машина непрерывно работает — локализуя, перемещая, снова локализуя на новом месте; унифицируя — ие-рархизируя — и вновь унифицируя в рамках очередной иерархии; исключая — заключая — исключая частично и т. д. и т. п. Эта технологическая машина воздействует на глобальное пространство, на локальное пространство, на индивидов, наконец, на микросоциумы как определенный объект технологического воздействия. И эта непрерывная работа власти удерживает специфическое российское пространство, во всяком случае^ до тех пор, пока оно существует как пространство, организованное через-центр.

Механизм действия этой власти не лишен внутренних противоречий; для того, чтобы обеспечить действие одних технологий или сохранить структуру централизованного пространства, нередко приходится ослаблять другие; технологии власти вступают в конфликт с необходимыми для их нормального функционирования, для поддержания дисциплинарного равновесия механизмами контроля. Технологические конфликты в той или иной степени присущи, вероятно, любой техноструктуре. Но мегамашина власти функционирует в России не на основе конфликта, а на основе технологической дополнительности: локализация — депортация, унификация — иерархизация и т. д. и в условиях заведомого преобладания технологий власти над механизмами контроля.

Смысл многих макротехнологических акций власти, например, массовых репрессий 30—40-х годов XX века в СССР, невозможно прояснить, оставаясь в рамках исторической рациональности, экономической целесообразности, морали т. д.; следуя в русле подобных подходов, исследователь рискует прийти к выводу, что все эти акции власти бессмысленны. Между тем, в глобальных операциях метавласти, массовых депортациях в том числе, несмотря на всю их, с точки нормального человеческого сознания и нормальной человеческой морали, чудовищность и иррациональность, присутствует определенного рода логика. Суть дела заключается в том, что крайне медленное, постепенное, но непрерывное формирование и переформирование структур власти на микро- и локальном уровнях и параллельное создание на этом уровне социальной ткани гражданского общества создает угрозу для выживания метавласти. Следовательно, стихийно развивающиеся на микроуровне технологии власти и сами микро- и локальные общности, служащие средой для подобного процесса, должны быть дестратифицированы. Одним из наиболее радикальных способов дестратификации социального пространства и служит практика депортаций.

5. Наиболее фундаментальной и в то же время специфической составляющей российской техноструктуры был класс технологий локализации, при помощи которых власть удерживала контроль над огромным российским пространством.

Организация пространства через-центр, помимо всего прочего, означает, что никакими иными способами невозможно было обеспечить целостность самого этого пространства и локализацию населения — ведь частная собственность и локализующий индивида экономический интерес в России отсутствовали или же не сложились в полной мере. Поэтому именно технологии локализации в условиях специфического, «бесконечного» российского пространства становятся стержнем российской технологической структуры, со всеми вытекающими из этого последствиями. В любых технологических операциях метавласти едва ли не в любой период российской истории присутствовал момент локализации, либо как предпосылка технологического действия, либо как содержание этого действия, либо как его результат.

6. На протяжении российской истории нормой была ситуация сосуществования жестких макротехнологий и технологий власти на микроуровнях. В России, как и во многих других обществах, существовала ситуация, когда власть на макроуровне выступает в качестве негативной санкции, а власть на микроуровне — в качестве балансирующей ее позитивной санкции, в основном за счет того типа власти, который назван в диссертационной работе традиционной властью.

При этом для российского пространства власти была характерна интенсивная радиация макротехнологий и повреждение микротехнологических структур, суть которого заключалась в калькировании на уровне микросоциума глобальных жестких технологий власти. Та классическая ситуация (описанная, в частности, М.Фуко), когда технологическая структура строится снизу, от микросоциума, не была нормой для России.

Рассмотрение такого феномена, как российский микрокосм власти, анализ функционирования соответствующих «микрокосмических» механизмов власти и контроля помогает понять логику действия властных технологий в российском пространстве. Для типичного российского микросоциума характерно вполне определенное соотношение и определенный тип взаимодействия между авторитарными практиками и авторитарной дисциплиной, в том числе и транслируемыми в микроструктуры из макропространства, и дисциплиной этической (или дисциплиной самоорганизации). Взаимоотношения двух названных типов обеспечения дисциплинарного микропространства в принципе являются конфликтными, и для того, чтобы микрокосм стал эффективно функционирующим сегментом пространства власти, необходимо обеспечить своего рода равновесия между элементами авторитарной дисциплины и дисциплины «естественной». Для характеристики этой ситуации, напомним, в диссертации используется понятие дисциплинарного равновесия. Соотношение технологических воздействий, адекватных двум типам дисциплины, должно быть таким, чтобы создать и поддерживать подобное равновесие, то есть либо обеспечить оптимальные условия для властной нормализации в микропространстве, либо гарантировать осуществление этой нормализации как таковое, пусть и не оптимальном режиме. Последнее может быть достигнуто как за счет нахождения некоего баланса между двумя ипостасями дисциплины, так и ценой гипертрофии одного из дисциплинарных принципов и подавления другого.

Изучение особенностей организации микрокосмов власти, существующих в российском пространстве, показывает безусловное преобладание технологий власти, служащих выражением авторитарной дисциплины и постоянное их противостояние нормам поведения, вырабатываемым микросоциумом.

7. Гипертрофия макротехнологий развивала своеобразную структуру «зависимых» дисциплинарных технологий, регулирующих отношения на микроуровнях социальности.

Одна из особенностей технологического устройства российского микрокосма власти заключается в своеобразном дублировании на уровне микрокосма практически всех глобальных технологий власти: ограничение свободы передвижения во времени и пространстве (локализация), ограничение действия, жесткая, порой мелочная регламентация всех сторон жизни, унификация и пресечение любого рода индивидуального самовыражения, универсальность практик исключения, формальная и неформальная иерархиза-ция и т. д.

Вместе с тем микропространства претерпели на протяжении российской истории определенную эволюцию; ее начальная («Домострой») и конечная (коммунальная квартира периода, переходного от советской к постсоветской системе) точки характеризуются минимальным интересом власти к частной жизни индивида, промежуточные отражают различный уровень стремления дисциплинировать пространство частной жизни, проникнуть в поры социальности. Максимального выражения эта тенденция достигает в предельно дисциплинированных микрокосмах советской эпохи (трудкомму-на), где дисциплинированию подвергаются все стороны жизнедеятельности индивида, а сама техноструктура и соответствующие ей механизмы контроля претендуют на тотальность.

При этом технологии власти, формирующие пространство микрокосма, являются в значительной степени слепком с макротехнологий — а микрокосм в этом случае выступает не как качественно иная (по сравнению с макрокосмом) пространственная единица, а как уменьшенная копия этого макрокосма. В такой ситуации нет оснований говорить о «позитивной санкции» власти на микроуровнях; микрокосмы власти выстраиваются в соответствии с логикой действия макротехнологий, адаптированных для микросоциума. Подобная неразвитость и недостаточность «мелких» дисциплинарных технологий и техноструктур локального уровня часто ведет к катаклизмам и разрывам технологической ткани и глобальным конфликтам, особенно тогда, когда «большие» технологии по каким-то причинам оказываются неэффективными.

8. Для российской истории не характерна плавная, постепенная технологическая эволюция — скорее технологическому развитию в российском пространстве власти присуща прерывность, дискретность, когда периоды медленного, экстенсивного технологического развития перемежаются откатами назад, попытками технологических рывков и провалами в технологическую архаику.

В российской истории можно отметить множество точек, в которых характер властной структуры и механизмы осуществления власти изменялись самым драматическим образом. Жесткая организация СевероВосточной Руси как пространства дани, стягиваемого «внешним центром», Золотой Ордой; эпоха опричнины, жесткая унификация всех включенных в пространство власти и ликвидация гарантий существования для всех сословий и слоев общества, эксперименты Ивана Грозного по освоению новых, нетрадиционных способов выживания и регенерации власти, ставящие под вопрос сохранение российской государственности как таковой («раздвоение» государства на «земщину» и «опричнину»); стремительное, по меркам «медленной» российской истории, закрепощение крестьянства с конца XVI и до середины XVII веков; предельное, входящее в жесткий конфликт с традиционными нормами жизнеустроения и цивилизационными основами Руси/России осуществление власти-регламента в петровское время и начало раскрепощения сословий в годы царствования Екатерины II; очередной всплеск жестких, во многом уже исторически преодоленных технологий в период правления императора Павла I; своеобразное наложение технологий нового уровня адекватных полицейскому государству на процесс либеральных реформ и раздвоение технологической машины на рубеже 70—80-х годов XIX века; провал в технологическую архаику после февраля и особенно после октября 1917 года и форсированное формирование «террористического пространства», пространства ГУЛАГа; наконец, частичная ревитализация жестких технологий в некоторых сегментах пространства власти в годы перестройки и постперестройки — это лишь наиболее очевидные моменты трансформации российской технологической структуры.

Причем по мере совершенствования технических и материальных возможностей власти последняя все менее ориентируется на насилие реактивное и все больше следует практикам насилия активного, как это было в СССР в 20—30-е годы, нередко превращаясь в предельно-динамичную, гиперактивную разновидность власти-насилия — власть-террор. Поэтому в XX веке мы фиксируем функционирующие в рамках тоталитарной системы механизмы принудительной локализации без чумы, исключения — без проказы, унификации — без необходимости выживания.

Более того, погружение в технологическую архаику уже не вызывается относительно рациональными причинами, например, необходимостью обеспечивать специфический, адекватный задачам выживания и воспроизводства власти тип нормализации социума. В XX веке власть все чаще прибегает к насилию не только в ситуации необходимости, но и в ситуации возможности.

Как проявятся имманентные для российской технологической структуры противоречия в ближайшем будущем, какие формы примет неизбывный конфликт жесткого, с привкусом татарщины, технологизма и в той или иной степени противостоящих ему социокультурных, политических, государственно-правовых и цивилизационных архетипов, всего того, что связывается сегодня с понятием национальной идентичности и надеждой на национальное возрождение? И что представляет сегодня большую опасность — не раз проявлявшийся в пределах российского пространства власти синдром технологической недостаточности, бессилия власти, или технологическая избыточность и гипертрофия властного начала?

Дать убедительный, аргументированный ответ на эти и подобные вопросы чрезвычайно сложно, да это и не входит в задачи данного исследования. Но, как свидетельствует проведенный в диссертационной работе анализ, сколь-либо убедительные попытки найти необходимые ответы, прогнозировать будущее России и влиять на это будущее возможны лишь в контексте серьезного и скрупулезного осмысления генезиса и логики развития сложившейся в российском пространстве власти технологической структуры.

Список литературы диссертационного исследования доктор философских наук Королев, Сергей Алексеевич, 1998 год

Библиография

I. Книги, монографии, статьи

Автономова Н.С. Философские проблемы структурного анализа в гуманитарных науках (Критический очерк концепций французского структурализма). М., 1977.

Автономова Н.С. От «археологии знания» к «генеалогии власти». — «Вопросы философии», 1978, № 2.

Антонов-Овсеенко A.B. Сталин и его время. — «Вопросы истории», 1989, №3.

Бердяев H.A. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.

Бердяев H.A. Константин Леонтьев. В кн.: Н.А.Бердяев о русской философии. Ч. 1. Свердловск, 1991.

Бердяев H.A. Миросозерцание Достоевского. В кн.: Н.А.Бердяев о русской философии. Ч. 1. Свердловск, 1991.

Бессмертный Ю.Л. Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории. — В кн.: Одиссей. Человек в истории. 1995. М., 1995.

Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков. М., 1986.

Болховитинов Н. Аляскинский скандал. — «Вопросы истории», 1989, №

4.

Болшевцы: очерки по истории болшевской имени Г.Г.Ягоды трудкомму-ны НКВД. Под ред. М.Горького, К.Горбунова, М.Лузгина. М., ОГИЗ «История заводов», 1936.

Бондаренко О. Неизвестные Курилы. Серьезные размышления о статусе Курильских островов. М., 1992.

Бродель Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV—XVIII вв. Т. 3. М., 1992.

Бродель Ф. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М., 1986.

Бурдье П. Социология политики. М., 1993.

Бурстин Д. Американцы: демократический опыт. М., 1993.

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.

Веселовский С.Б. Род и предки А.С.Пушкина в истории. М, 1990.

Вехи; Интеллигенция в России. Сб. ст. 1909—1910. М., 1991.

Визгин В.П. Мишель Фуко — теоретик цивилизации знания. — «Вопросы философии», 1995, № 4.

Власть. Очерки современной политической философии Запада. М., 1989.

Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М., 1991.

Гайденко ПЛ., Давыдов Ю.Н. История и рациональность: социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М., 1991.

Гернет М.Н. История царской тюрьмы. В 5-и томах. М., 1951—1955.

Герцен А.И. Былое и думы. Соч. в 4-х томах. Т. 1, М., 1988.

Гольц И. Воркута. В кн.: Минувшее. Исторический альманах. 7. М., 1992

Горький М. Несвоевременные мысли и рассуждения о революции и культуре (1917—1918 гг.). М., 1990.

Греков Б.Д. Краткий очерк истории русского крестьянства. М., 1958.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989.

Гумилев Л.Н. От Руси к России. Очерки этнической истории. М., 1992.

Гуревич А.Я. «Эдда» и сага. М., 1979.

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991.

Дашкова Е.Р. Записки. В кн.: Записки русских женщин XVIII—первой половины XIX века. М., 1990.

Делез Ж. Фуко. М., 1998.

Долгоруков П.В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860— 1867. М., 1992.

Достоевский Ф.М. в воспоминаниях современников. В 2-х т. М., 1990.

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. 1877 год, ноябрь. В кн.: Достоевский Ф.М. Сочинения в 15-и тт., т. 14. М., 1997.

Дугин А. Карл Шмитт: пять уроков для России. — «Наш современник», 1992, №8.

Жак Деррида в Москве: деконструкция путешествия. М., 1993.

Жид А. Возвращение из СССР. — В кн.: Два взгляда из-за рубежа. М.,

Житие Аввакума и другие его сочинения. М., 1991.

Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX— XX столетий. 1881—1903. М., 1973.

Зензинов H.A. От Петербург-Московской до Байкало-Амурской магистрали. М., 1986.

Зимин A.A. И.С.Пересветов и его современники. М., 1958.

Зимовец С.Н. К проблеме промежных пространств России. — В сб.: Философские маргиналии. М., 1991.

Зимовец С. Молчание Герасима. М., 1996.

Зиновьев А. Гомо советикус. Пара беллум. М., 1991.

Ильин И.П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996.

Ионин Л. Свобода в СССР. М., 1997.

Кавелин К.Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989.

Канева А.Н. УхтПечлаг. 1929—1938. В кн.: Звенья. Исторический альманах. Вып. 1. М., 1991.

Канетти Э. Масса и власть. М., 1997.

Кара-Мурза A.A. «Новое варварство» как проблема российской цивилизации. М., 1995.

Кара-Мурза A.A., Панарин A.C., Пантин И.К. Духовный кризис в России: есть ли выход? — «Октябрь», 1996, № 5.

Кара-Мурза A.A., Поляков JI.B. Реформатор. Русские о Петре I. Опыт аналитической антологии. Иваново, 1994.

Кафка Ф. Из дневников. В кн.: Кафка Ф. Америка. Роман; Процесс. Роман; Из дневников. М., 1991.

Кафка Ф. Как строилась китайская стена. В кн.: Кафка Ф. Роман. Новеллы. Притчи. М., 1965.

Киреевский И.В. Избранные статьи. М., 1984.

Клименкова Т.А. От феномена к структуре. М., 1991.

Ключевский В.О. Курс русской истории. — Ключевский В.О. Сочинения в 8-и т. Тома I—V. М., 1956—1958.

Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М., 1983.

Козлова H.H. Горизонты повседневности советской эпохи. Голоса из хора. М., 1996.

Кокурин А., Петров Н. МВД: структура, функции, кадры. — «Свободная мысль», 1997, №№6—12.

Конквест Р. Большой террор. — «Нева», 1989, № 9—12, 1990, № 1—12.

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. I. М., 1990.

Коцебу O.E. Новое путешествие вокруг света в 1823—1826 гг. Изд. 3-е. М., 1987.

Крестьянское движение в России в 1826—1849 гг. Сборник документов. М., 1961.

Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1988.

Курбский А. История о великом князе Московском. В кн.: Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986.

Курмачева М.Д. Города Урала и Поволжья в крестьянской войне 1773— 1775 гг. М., 1991.

Кюстин А. Николаевская Россия. М., 1990.

Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993.

Лопатин B.C. Потемкин и Суворов. М., 1992.

Лотман Ю.М. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. Л., 1983.

Любомирова Н.В., Межуев В.М., Михайлов Ф.Т., Толстых В.И. Перестройка сознания или сознательная перестройка. — «Вопросы философии», 1989, № 4.

Магидович И.П., Магидович В.И. Очерки по истории географических открытий. В 5-ти томах. Т. 3. М., 1984.

Макаренко A.C. Из опыта работы. В кн.: Макаренко A.C. Педагогические сочинения в 8—и томах. Т. 4. М., 1984.

Макаренко A.C. Педагогическая поэма. В кн.: Макаренко A.C. Педагогические сочинения. В 8-ми т. Т. 3. М., 1984.

Макаренко A.C. Проблемы школьного советского воспитания. В кн.: Макаренко A.C. Педагогические сочинения в 8-и томах. Т. 4. М., 1984.

Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века. — «Вопросы истории», 1989, № 4.

Мельник А., Сошина А., Резникова И., Резников А. Материалы к истори-ко-географичеекому атласу Соловков. В кн.: Звенья. Исторический альманах. Вып. 1.М., 1991.

Мемуары декабристов. Северное общество. М., 1982.

Мемуары декабристов. Южное общество. М., 1982.

Мери Л. Мост в белое безмолвие. М., 1984.

Мид М. Культура и мир детства. М., 1983.

Мироненко C.B. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989.

Мурхед А. Дорога через безмолвие. Трагическая история экспедиции Берка. М., 1988.

Мыльников A.C. Искушение чудом: «Русский принц», его прототипы и двойники-самозванцы. М., 1991.

Мэмфорд JT. Миф машины. В кн.: Утопия и утопическое мышление. Антология зарубежной литературы. М., 1991.

Ницше Ф. К генеалогии морали. — В кн.: Ницше Ф. Сочинения в 2-х томах. Т. 2. М, 1990.

Новицкий В.Д. Из воспоминаний жандарма. М., 1991.

О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М., 1990.

Ортега-и-Гассет X. Избранные труды. М., 1997.

Осокина Е.А. Жертвы голода 1933 года: сколько их? (Анализ демографической статистики ЦГАНХ СССР). — «История СССР», 1991, № 5.

Осокина Е.А. Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения. 1928—1935 гг. М., 1993.

Очерк русской философии истории. Антология. Редакторы-составители Л.И.Новикова и И.Н.Сиземская. М., 1996.

Очерки методологии познания социальных явлений. М., 1970.

Очерки русской культуры XVIII века. М., 1987.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.

Памятники литературы Древней Руси. Конец XV—первая половина XVI века М., 1984.

Памятники московской деловой письменности XVIII века. М., 1981.

Панарин A.C. Россия в цивилизационном процессе. М., 1995.

Параллели (Россия — Запад — Восток). Альманах философской компаративистики. Вып. 1, 2. М., 1991.

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., 1993.

Подорога В.А. Бессознательное власти. В кн.: Бюрократия и общество. М., 1991.

Подорога В.А. Власть и познание (археологический поиск М.Фуко). В кн.: Власть. Очерки современной политической философии Запада. М., 1989.

Подорога В.А. Знаки власти. — «Киносценарии», 1991, № 3,4.

Подорога В.А. Метафизика ландшафта. Коммуникативные стратегии в философской культуре XIX—XX вв. М., 1993.

Подорога В.А. Феномен власти. Беседа с С.А.Королевым. — «Философские науки», 1993, № 1—3.

Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен до наших дней. — Покровский М.Н. Избранные произведения в 4-х кн. Кн. I—2. М,. 1966.

Попов В. Паспортная система советского крепостничества. — «Новый мир», 1996, № 6.

Послания старца Филофея. В кн.: Памятники литературы Древней Руси. Конец XV—первая половина XVI века. М., 1984.

Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986.

Розанов В.В. Сумерки просвещения. М., 1990.

Россия XV—XVII вв. глазами иностранцев. М., 1986.

Россия XVIII в. глазами иностранцев. JI., 1989.

Русские дома. Беседа Михаила Гефтера и Глеба Павловского. В кн.: Ожог родного очага. М., 1990.

Русские мемуары. Избранные страницы (1826—1856). М., 1990.

Русские: семейный и общественный быт. М., 1989.

Рыклин М.К. Мишель Фуко: мыслить литературой. В кн.: Эстетический логос. М., 1990.

Сахаров A.M. Города Северо-Восточной Руси XTV—XV вв. М., 1960.

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987.

Славко Т.И. Кулацкая ссылка на Урале 1930—1936. М., 1995.

Смута в Московском государстве: Россия начала XVII столетия в записках современников. М., 1989.

Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, ч. I — VII. М., 1990.

Соловьев С.М. Россия с древнейших времен. — Соловьев С.М. Сочинения в 18 кн. М., 1988 — .

Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984.

Сорокин П.А. Система социологии. Пг., 1920. Т. 1. Социальная аналитика.

Сочинения Ивана Семеновича Пересветова. В кн.: Памятники литературы Древней Руси. Конец XV — первая половина XVI века.

Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в.: казачество на переломе истории. М., 1990.

Степняк-Кравчинский С.М. Россия под властью царей. М., 1964.

Стойкерс Р. Теоретическая панорама геополитики. — «Элементы», 1992, № 1.

Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия... Поли. собр. речей в Государственной Думе и Государственном совете. 1906—1911. М., 1991.

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф.Чуева. М., 1991.

Структурализм: «за» и «против». М., 1975.

Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания на Руси. XI—XIII вв. М., 1955.

Тойнби А.Дж. Постижение истории. Сборник. М., 1991.

Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания. Дневник. 1853—1855. М., 1990.

Федотова В.Г. Модернизация «другой» Европы. М., 1997.

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200—1304. М., 1989.

Фигнер В.Н. Запечатленный труд. Воспоминания в 2-х томах. М., 1964.

Философское сознание: драматизм обновления. Отв. ред. Н.И.Лапин. М., 1991.

Франки В. Человек в поисках смысла. М., 1990.

Французская философия сегодня. Анализ немарксистских концепций. М., 1989.

Фуко М. Надзирать и наказывать. Фрагменты из книги. — «Искусство кино», 1994, № 11, с. 53.

Фуко M. Расстояние, сторона, исток. В сб.: Эстетический логос. М., 1990.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М., 1977.

Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М., 1993.

Хок C.JI. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село в Тамбовской губернии. М., 1993.

Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. В 2-х томах. М., 1991.

Черепнин J1.B. Образование русского централизованного государства в XIV—XV веках. М., 1960.

Чехов А.П. Из Сибири. Остров Сахалин. — А.П.Чехов. Полное собрание сочинения и писем в тридцати томах. Т. 14—15. М., 1987.

Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII—начало XIX столетия. М., 1982.

Эйдельман Н.Я. «Революция сверху» в России. М., 1989.

Экштут С.А. В поиске исторической альтернативы (Александр I. Его сподвижники. Декабристы). М., 1994.

Элиас Н. О процессе цивилизации. В кн.: Культура и общество в средние века: методология и методика зарубежных исследований. Вып. И. М., 1987.

Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем, 1872—1887. М., 1987.

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21.

Юрганов A.JI. Удельно-вотчинная система и традиция наследования власти и собственности в средневековой Руси. — «Отечественная история», 1996, №3.

Юрганов A.JI. Опричнина и Страшный Суд. — «Отечественная история», 1997, № 3.

Яковлев А. Холопство и холопы в Московском государстве XVII в. Том I. М.—Л., 1943.

II. Публикации документов

Булавинское восстание (1707—1708 гг.). М., 1935.

Два документа комиссии А.М.Шанина на Соловках. Публикация И.И.Чухина. В кн.: Звенья. Исторический альманах. Вып. 1. М., 1991.

Дело провокатора Малиновского. М., 1992.

Дело царевича Алексея. В кн.: Россию поднял на дыбы... В 2-х т. Т. 2. М., 1987.

Домострой. В кн.: Памятники литературы Древней Руси. Середина XVI века. М., 1985.

Записки очевидца о чумном бунте в Москве в 1771 году. Публикация С.Р.Долговой. — «Советские архивы», 1976, № 6.

Лишенцы. Публикация А.И.Добкина. В кн.: Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М. — Спб., 1992.

Москва военная. М., 1995.

Ссыльные мужики. Правда о спецпоселках. Публикация Н.В.Тепцова. В кн.: Неизвестная Россия. XX век. Кн. 1. М., 1992.

Фантазии на темы «холодной войны». Публикация А.Давыдова. В кн.: Неизвестная Россия. XX век. Кн. III. М., 1993.