Публицистика Павла Муратова: Идеи и стиль тема диссертации и автореферата по ВАК РФ 10.01.01, кандидат филологических наук Соловьев, Юрий Павлович

• Соловьев, Юрий Павлович
• кандидат филологических наук
• 1998

Оглавление диссертации кандидат филологических наук Соловьев, Юрий Павлович

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение

Глава 1. Очерк жизни и творчества Павла Павловича

Муратова

Глава 2. Основные идеи публицистики

П.П. Муратова

Глава 3. Стиль публицистики П.П. Муратова

Заключение

Библиографический список использованной

литературы

Приложение

Введение диссертации (часть автореферата) на тему «Публицистика Павла Муратова: Идеи и стиль»

ВВЕДЕНИЕ

Жизнь и творчество Павла Павловича Муратова (1881-1950) на сегодняшний день находится в числе малоизученных сюжетов в истории русской литературы. К сожалению, для читателей и литературоведов Муратов остается прежде всего автором одной (хотя и очень знаменитой в начале XX века) книги "Образы Италии". Эта книга, а также проза (роман, три сборника рассказов и пьесы) составили своему автору совершенно определенную репутацию "учителя хорошего вкуса", "рафинированного эстета", далекого от жизни и словно бы чудом сохранившегося неизменным со времен, предшествовавших 1-й мировой войне. На такую характеристику накладывалось и то обстоятельство, что о-реальной жизни Муратова было известно очень немного — интересующихся устраивали немногие, не очень точные, краткие мемуарные очерки друзей и знакомых Муратова, хотя сам он написал о себе достаточно. Но его воспоминания разбросаны в периодике русской эмиграции, не собраны и не изучены — и это положение дел должна отчасти исправить наша работа.

Вообще, муратовская публицистика открывает нам совсем другого писателя, чем тот "эстет", о котором немногие помнили. Статьи о судьбах мировой культуры, напечатанные в 20-х годах в журнале "Современные записки", и культурфилософские, военные, исторические статьи 30-х годов из газеты "Возрождение" представляют совсем другого Муратова — знатока русской истории и культуры, знатока русского пространства, активного государственника, даже империалиста, "русского европейца" тютчевского типа, глубоко переживающего судьбы своей родины и судьбы^мира. Однако, явная непопулярность в мире "победившей демократии" большинства идей, разрабатывавшихся Муратовым и устойчивая репутация "писателя для

немногих", писателя 2-го ряда, привели к практически полному забвению его публицистики.

Настоящая работа претендует на то, чтобы по возможности дать подробный очерк жизни и творчества Муратова, а также воспроизвести цельную картину развития его идей и стиля на материале эмигрантской публицистики писателя.

Актуальность избранной темы обусловлена прежде всего отсутствием обобщающих исследований, посвященных творческой и идейной эволюции Муратова как в отечественном, так и в зарубежном литературоведении. Кроме того, он вообще больше известен как искусствовед, что несправедливо. Круг идей, разрабатывавшихся Муратовым — положительные характеристики русской государственности, позитивность империализма как реальной и перспективной ступени развития государства в XX веке, благотворное влияние великодержавности на русскую и мировую культуру, отстаивание мотивов "красоты и добра" в сознании, истории и культуре русского народа против обвинений его в анархизме, исторический возраст России, проблемы пространства (культурного, исторического, географического) — чрезвычайно интересен. Эти вопросы, вообще-то, важны и теперь, но то, как их интерпретировал Муратов, по различным причинам, звучит совершенно необычно. Прежде всего — по характеру авторской позиции, позиции "просвещенного патриота", основательно подзабытой в современной России, а кроме того — важны и высокая компетенция автора хотя бы в вопросах истории культуры, и литературное мастерство, и, наконец, то влияние, которое оказали муратовские взгляды на таких выдающихся публицистов русского зарубежья, как М. А. Алданов (особенно в книге "Ульмская ночь"), Н. М. Бахтин, и, вполне возможно, Н. И. Ульянов. Дискуссии в среде крупнейших представителей эмигрантской критики вызывали такие темы, освещавшиеся в том числе Муратовым, как роль спорта, составляющего

антиискусства в современном мире, жизненность русской литературы и т. п. На эти темы высказались 3. Гиппиус, Г. Адамович, М. Осоргин.

В противовес литераторам и сумме идей, бытовавших в либеральном лагере русской эмиграции, консервативное ее крыло во многом обделено исследователями. Особенно обидно это применительно к Муратову — фигуре достаточно качественной, чтобы не быть банальной и заслужить внимание. Муратов, как мы увидим, еще в "Образах Италии" попытался продолжить линию К. Н. Леонтьева в русской литературе, линию "эстетического понимания истории" (В. В. Розанов), которая вообще очень тонка и оставляет своим последователям место одиночек в литературе. Между тем, без ее достаточного знания нет ни полного представления о литературном процессе предреволюционной России и русской эмиграции, ни вообще — полной картины России.

Кроме того, налицо несомненные литературные достоинства муратовских статей. В русской литературе его учителем признавался Пушкин1 - и никто больше. Наверное, это не так - строй мысли, ее развитие от безусловного признания духовного авторитета Европы (пусть даже Европы прежних времен) до разочарования в итогах европейской истории, современных писателю, заставит нас вспомнить имя А.И. Герцена, а также -К.Н. Леонтьева. И здесь возникает некая близость с европейской

и II к

литературой такого рода, которая вдохновляла русских декадентов -имеется в виду не только Бодлер, Рембо, Малларме, но и У. Патер или П. Валери. Нельзя сказать, чтобы всех этих людей очень уж прельщала европейская современность. Их "упадочничество" - это, скорее, реакция на повсеместный духовный упадок, совпадение личного мировоззрения с некими общими смутными ощущениями, что можно счесть неким проявлением европейской "народности" рубежа веков. Это состояние возвращаемое, как доказал Й. Хейзинга в своей "Осени средневековья" (1919).

Кроме того, несомненные удачи Муратова как литературного портретиста заставляют вспомнить иной раз страницы Н.С. Лескова -особенно тогда, когда оба они пишут о русском быте и людях, связанных с иконами. Кроме того, Муратова роднит с Лесковым легкий налет англофильства, надежда на возможную духовную близость русских и англичан. Оба, к слову, в той или иной степени личной судьбой осуществили эти взгляды.

Но муратовские статьи, все-таки, главным образом, более отражают европейский взгляд на манеру письма. Это, в общем, не статьи, а эссе — Муратов одним из первых в русской литературе стал пользоваться этим словом,2 в той же мере, в какой эссе можно считать его итальянские очерки или исследования икон. Литературная интерпретация собственного мировоззрения, в огромной мере подкрепленного художественной наблюдательностью и эрудицией — основная тема любого муратовского текста, а вернее — мотив, стилистический мотив написания даже политической публицистики: "Большая культура П. П. Муратова, по-видимому, не мешает ему быть художником", — заметил М. Алданов3.

Также весьма важен европейский литературный контекст, в котором Муратов развился и в котором существовал. Его сомнения, исторический пессимизм от столкновения "цивилизации и культуры" - скорее, от Поля Валери, чем от Освальда Шпенглера, учитывая определенную неприязнь Муратова к германскому образу мышления. Его пассеизм, идеализация прошлого и пафос учебы у прошлого, вообще свойственен русским "писателям по искусству" начала века - А.Н. Бенуа прежде всего. Но все-таки здесь куда сильнее влияние английских литераторов, переводившихся Муратовым на русский язык. И от них же - мастерство нашего героя в области пейзажной прозы, очень редкое в русской литературе. Стиль его мышления таков, что целые важные идеи, имеющие укоренение в истории стран и психологии людей он передавал пейзажными образами, учитывая их

колорит, насыщенность памятниками истории т.п. - в даче часто очень верной оценки события или настроения. Часто Муратов выводил какой-либо основополагающий для себя принцип из тех же впечатлений, может быть -исключительно из впечатлений от пейзажа. И убедительность его (образа, а не риторической фигуры или понятия) такова, что приходился с ним соглашаться.

Немаловажно в заявленной теме то, что она позволяет раскрыть черты писательского облика Муратова, проявить их — ведь в публицистике они зафиксированы четче, чем, например, в беллетристике. По замечанию М. Алданова: "Я знаю большую часть трудов П. П. Муратова, но, признаюсь, синтез его тонкого литературно-философского облика от меня ускользает"4, — видна некоторая проблема в понимании муратовского творчества. Вот как раз такой синтез и возможно получить, собрав должным образом его выступления в периодике.

Обзор литературы. Исследований, непосредственно посвященных публицистике Муратова не существует. Однако, определенные оценки её есть прежде всего в обзорном труде Г. Струве "Русская литература в изгнании" (1956 г.). И оценки эти закрепились в литературоведении, — к сожалению, несколько некритично их воспринявшем. Во-первых, это определение Муратова как "антипода кн. Д. П. Святополк-Мирского" 5. Правда, нельзя сказать, что Муратов последовательно противостоял взглядам этого человека — его образу жизни даже (а не образу мышления) посвящена небольшая статья, напечатанная Муратовым в 1927 г. в газете "Возрождение" (№825, 5 сент.) — "Салонный большевизм". Муратов, как будет показано ниже, противостоял, скорее, либералам, пытавшимся доказывать, что большевики узурпировали их право на "революционное наследство". Второе определение Г. Струве касается неожиданности политической ориентации Муратова: "В роли публициста Муратов подвизался в 1928-30 гг. на страницах "Возрождения", неожиданно

оказавшись в эмигрантской политике на правом фланге" 6. Впрочем, для Г. Струве Муратов не та фигура, чтобы заниматься всерьез происхождением его идей. Позднее в очерке Б. К. Зайцева "П. П. Муратов" (1951)7, несколько раз позже переизданном, было сказано: "В "Возрождении" писал небольшие, острые, иногда политические, всегда своеобразные и никакого отношения к Италии не имевшие статьи (например, превосходно написанный "Русский пейзаж"8). Впрочем, "несвоеобразного" вообще ничего не мог ни говорить, ни писать"9.

Как видим, Б. Зайцев не очень заостряет внимание на содержании муратовских статей — автор их прежде всего для него связан с "Образами Италии", посвященными, к слову, самому Б. Зайцеву. Но что важно — сам мастер прозы, Зайцев подчеркивает литературные достоинства именно газетного очерка "Русский пейзажи" (так правильно). В. Вейдле также в своих воспоминаниях о Муратове восторженно отозвался об этом очерке, заметив попутно качественность литературного письма нашего героя в различных областях "искусства прозы" - в беллетристике, публицистике, искусствоведении. Однако и В. Вейдле вовсе не касался идеологических пристрастий и сюжетов Муратова.10 Из мемуаристов А. Бахрах писал о темах муратовской публицистики. Он тоже отмечал писательское мастерство, но с явной неприязнью отзывался о позиции Муратова. Основаны были его замечания на одной лишь статье последнего - "Бабушки и дедушки".11 И не на статье даже, а на реакции на эту статью либерального писательского

1 гу

большинства эмиграции на рубеже 20-30-хх годов. И, вероятно, личные

13

симпатии к М.А. Осоргину, критиковавшемуся Муратовым, тоже сыграли свою роль. Но в те времена, увы, даже такой, вроде бы, умный и трезвый человек, как М. Алданов, прекратил отношения с Муратовым.

Другого рода тенденциозность в обращении к муратовской газетной карьере находим у другого мемуариста — Л. Любимова.

Л. Д. Любимов после II мировой войны возвратился из эмиграции в СССР. Здесь он сделал карьеру,/ как автор популярных книг по истории искусств, причем в книгах своих весьма обильно цитировал и хвалил Муратова-искусствоведа. Но в изданных в 1962 г. мемуарах "На чужбине" он, скорее всего, чтобы оправдать свою многолетнюю работу в такой консервативной эмигрантской газете, как "Возрождение", решил слегка, как говорится, "перевести стрелки" на покойного коллегу, к тому же им же разрекламированному в других книгах. Он писал: "Когда же рухнуло старое здание, ветхости которого он упорно не замечал, что-то затуманилось в уме этого человека, он оказался неспособным по-новому передумать смысл происходящего, а потому возненавидел революцию мстительно и безапелляционно. Увлечение искусством постепенно отошло у него на второй план, и новым этапом его деятельности явились писания политические, в которых он разбирал и экономику и стратегию, поясняя в частных беседах, что полководческое искусство и умение управлять людьми — такие же проявления космического божественного духа, как живопись или зодчество. (...) В общем, он говорил то же, что Семенов (главный редактор "Возрождения" 10. Ф. Семенов — Ю. С.), но с большим весом и писал на эти темы так же плавно и изящно, как некогда в Венерах Боттичелли или Джорджоне. (...) Муратов писал в "Возрождении" каждый день, статьи его так и были озаглавлены: "Каждый день". Откликался на все события с точки зрения "спасения европейской цивилизации" и сравнительно очень недурно у Гукасова (издатель "Возрождения" — Ю. С.) зарабатывал"14. Л. Любимов, однако, добросовестнее того же А. Бахраха — он на основе частью, видимо, выдуманных разговоров с Муратовым отчасти дает некоторые представление о его взглядах. Но симпатии к Гитлеру, о которых идет здесь же речь вряд ли возможны — Муратов не сочувствовал фашистской, а тем более нацистской идеологии — по крайней мере, в части перенесения их на русскую почву. Он считал эти идеологии

мелкодержавными — в противовес идее экономического и культурного империализма, наиболее соответствующей России. Да к тому же он оставил работу в "Возрождении" в 1934 г., когда Гитлер не стал ещё европейской

У*

"головной болью" и вряд ли мог воодушевленно его приветствовать, что видно хотя бы из статьи 1933 г. "У Гитлера" (В., №2964, 14 июля). Интересно, что в своей философской книге "Ульмская ночь" (1953) М. Алданов вспоминал о российском империализме муратовской публицистики: "Он (Бердяев — Ю. С.) считал московский период "самым плохим периодом в русской истории..."... Гораздо выше он ставил петербургский, "в котором наиболее раскрылся творческий гений русского народа". Так же думал П. П. Муратов, писатель во многих отношениях замечательный"15. Не совсем так, потому что, в отличи^, от Н. А. Бердяева, Муратов был знаком с русской историей и культурой глубоко^: ч но

показательна его связь с имперскими, петербургскими веками русской истории в глазах либералов. Итак, подведя предварительный итог обзору эмигрантской литературы, посвященной муратовской публицистике, следует отметить вот что: для всех упомянутых авторов он — прежде всего искусствовед, путем странной метаморфозы превратившийся в "правого" публициста. Объяснение этому авторы видели не в творческих мотивах, не в развитии общего тона ещё дореволюционных муратовских текстов, а во всякого рода "быте" — политическом и литературном — эмигрантского периода.

Теперь обратимся в общим исследованиями жизни и творчества Муратова. Их немного^: изданы они в несколько последних лет.

Прежде всего здесь следует вспомнить статью В. Н. Гращенкова "П. П. Муратов и его "Образы Италии"" (1987)16. До сих пор это самое полное монографическое исследование о Муратове как искусствоведе. Оно выявляет литературную традицию, к которой принадлежал Муратов, его учителей прежде всего в искусствоведении, таких мастеров эссеистики, как

В. Ли, У. Патер, Б. Бернсон, Г. Вельфлин, Изначально будучи для Муратова лишь "книгами об Италии", труды этих авторов сильно повлияли и на стиль мышления, и на стиль письма автора "Образов Италии", привили ему определенный литературный метод. Вместе с тем, от внимания В. Н. Гращенкова не ускользнули русские литературные корни муратовского стиля: "В "Образах Италии" найдется немало скрытых и глубинных ассоциаций с русским поэтическим сознанием. (...) Когда он думает о сокровенной природе искусства Палладио, на ум ему приходит гений Пушкина..."17. Здесь же интересно сопоставление Муратова с современниками, русскими искусствоведами, например — А. Н. Бенуа. И, что особенно важно, используя муратовское предисловие к "Образам Италии", В. Н. Гращенков вместе с тем проанализировал некоторое количество русских текстов об Италии, написанных в XIX в.^— и создал некую видимость воспр^мничества в области описания искусств, но также и русской публицистики вообще. Он вспоминает имена Н. В. Гоголя и С. С. Уварова, Ф. И. Буслаева и А. И. Герцена. Но, заметим, анализируя некоторые политические тексты Муратова, можно продолжить этот список, ведь Италия была до некоторой степени аргументом русской реакции в борьбе в европейской тенденцией ко "всесмешению". Итак, первая часть рассматриваемой статьи излагает биографию Муратова. Основной источник — упоминавшийся очерк Б. К. Зайцева, хотя и дополненный сведениями о московской работе Муратова 1918-1922 гг., которая поставила его в ряд основателей искусствоведческого отделения МГУ.

Кроме того, по достоинству оценена работа Муратова над древнерусской иконой, его редакторство в журнале "София" (1914). Правда, исследователь сближает эстетические установки "Софии" и "Аполлона" — что, на наш взгляд, не совсем верно — кроме того, что Муратов участвовал в "Аполлоне" и другом начинании издателя С. С. Маковского — альманахе "Русская икона". О публицистической же деятельности не. сказано вовсе —

лишь упомянуто разнообразие газетных очерков и журнальных статей, написанных в эмиграции. Вторая часть — обзор тем и образов итальянских очерков Муратова. Третья содержит глубокие оценки композиционного мастерства автора "Образов Италии", устанавливает его место в мировом искусствоведении, и его следование "формальному методу". Здесь же показано становление современного понятия "искусствовед" и использованы положения об эссе из муратовской статьи "Искусство прозы" (1926). И хотя в тексте нет непосредственной оценки публицистики Муратова, но мы встречаем очень верные замечания о тоне и стиле "Образов Италии", которые скрыто полемизирует с замечанием А. Бахраха о том, что пессимистический тон по отношению к искусству и современному миру появился у Муратова как реакция на войну и революцию: "Бенуа так однажды сказал...: "Вообще я завзятый пассеист; я исповедую убеждение, что единственно, что есть на свете действительного, реального, — это прошлое. Настоящее есть не идущий в счет миг, будущее просто не существует". И Муратов в своей книге — принципиальный пассеист. Это придает всему, о чем он в ней пишет,

легкий оттенок меланхолической элегичности"^. В такое же положение, уже литературно привычное, поставили Муратова по отношению к России сначала открытие древних икон, а потом — революция. "Восстановление России" как политическая идея давала жизнь реальную, политическую прежним эстетическим пристрастиям писателя. В заключение же В. Н. Гращенков называет книгу "Образы Италии" романтической — что тоже во многом верно и для муратовской публицистики.

Достаточно подробно о жизни и творчестве Муратова говорится в статье И. В. Вагановой, предваряющей публикацию переписки Муратова с издателем К. Ф. Некрасовым 1911-1916

гг. Надо сказать, что эта публикация — наиболее

документированная, детально освещающая период жизни писателя с июля 1911 по 1914 гг. и далее до 1916 г. Но автор этой (как и предыдущей) публикации не знак : тж с комплексом газетных текстов

Муратова, многие из которых — мемуарные очерки. Оттого исследователи последовательно и некритично излагали биографию Муратова, пользуясь, в основном, уже упоминавшимся очерком Б. К.

Зайцева^. Но без корректировки этого очерка при помощи муратовских текстов возникают досадные неточности. Например, И. В. Ваганова относит начало увлечения Муратова древнерусской живописью к

1913 г.21 — сам же он в очерке "Вокруг иконы" (1933)^ говорил о знакомстве с собранием икон И. С. Остроухова в конце 1910 г., и в это же время они с Остроуховым договорились о написании истории иконописи. Ниже И. В. Ваганова говорит о Муратове, как об одном "из виднейших

представителей прославленной русской иконографический школы'^З Это не так, потому что движение, которое Муратов начинал с И. С. Остроуховым и другими, было создано именно в противовес "прославленной иконографической школе"-и её главе, Н. П. Кондакову, отказывавшему иконе в самостоятельной художественной ценности. И именно потому, что Муратов и его единомышленники руководствовались в своих штудиях не "научными установками", а модернистской (символистской) эстетикой, им и удалось убедить весь мир в ценности иконы — но и лишиться продолжения такой исследовательской линии в советской России. Относительно муратовской публицистики И. В. Ваганова руководствуется воспоминаниями JI. Д. Любимова — о рубрике

"Каждый день" и "приличных заработках"^. Самое ценное в этой работе

— публикация архивного материала.

Третий автор, чьи тексты, посвященные Муратову ? мы рассмотрим здесь — В. М. Толмачев. Ему принадлежат: статья "Образ красоты"

— предисловие к переизданию "Образов Италии" (1993)^5, текст

в словаре "Писатели русского зарубежья (1918-1940)" (1994)^6 и в книге: "Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции"

(1997)27 Относительно биографических данных о Муратове здесь актуальны те же претензии, что и к. тексту И. В. Ваг свой. Для примера-— все трое рассматриваемых авторов

указывают, вслед за Б. К. Зайцевым, что во время русско-японской войны Муратов вместе со старшим братом писал обзоры военных действий для московских газет. Но, судя по очерку самого Муратова "Москва в декабре

1905 года" (1930)28, он с 1904 г проходил действительную военную службу для получения первого офицерского звания. Часть стояла в Ростове Великом — в 1907 г. в журнале "Перевал" Муратов напечатал об

этом рассказ "Город Великий"^. И, опять же, согласно очерку о Москве в 1905 г., первая напечатанная работа писателя — статья "Искусство и революция" в журнале "Полярная звезда" (№7, 27 янв., 1906). Об этом

Муратов писал и в другом своем очерке: "Война без мира" (1931)30. Уволился он из армии в самом конце 1905 г. и почти сразу отправился за границу.

*

Возвращаясь к В. М. Толмачеву, заметим, что он приводит некоторые важные сведения: название муратовского поместья, должность в Румянцевской библиотеке, кооперативная деятельность Муратова в

1918 г. — но без указания источника информации-* 1. К двум словарным статьям исследователя прилагаются выборочные библиографические списки. Важно у него указание на сотрудничество Муратова с эсеровской газетой "Понедельник Власти народа" (март-июнь 1918), хотя и без постатейной росписи. Именно это событие можно считать подлинными началом публицистической деятельности Муратова.

Кроме того, В. М. Толмачев в статье "Образ красоты" и двух последующих привел некоторую оценку дореволюционной критики и эмигрантской публицистики Муратова. Он воспользовался оценками А. Бахраха, Л. Любимова и Г. Иванова, когда увидел в муратовских

текстах "воплощение "эстетизма 1910 года""^ а также использовал

суждение А. Эфроса о "постсимволизме" Муратова^. Исходя из сотрудничества писателя с журналом "Аполлон", он поставил Муратова в один ряд с М. Волошиным и М. Кузминым (чьи имена, кстати, никогда не упоминались в муратовских текстах), и так ; ак они были последователями фраки окого

эссеизма, зачислил туда же и Муратова, Но В. Н. Гращенков убедительно

особенное влияние- Него показал шттттт^штшшт^Штшшйет английской эстетской традиции.

Вместе с тем, В. М. Гращенков относит символизм Муратова более на счет

"символисткой эпохи"34. Но и мемуаристы (Н. Берберова), и некоторые

тексты самого Муратова говорят о его личном, прочном и последовательном,

"вечном" символизме. В. М. Толмачев удачно подметил один из основных

вопросов культурфилософии Муратова, заявленной им ещё в первом номере

журнала "София^ — вопрос о "возрасте" России, о древности русской

культуры35. Относительно эмигрантской публицистики В. М. Толмачев

последовал, в общем, мемуарам Л. Любимова, их сюжету и, отчасти,

оценкам . Материалом ему также послужили две статьи Муратова,

напечатанные в "Современных записках": "Искусство и народ" (1924)36 и

"Анти-искусство" (1924)37.

В. М. Толмачев пишет: "Всплеск публицистической активности Муратова понятен. Коллизии европейской жизни к концу второго десятилетия века неопровержимо показывали, что эпоха символизма подошла к концу и что конфликт между "культурой" и "цивилизацией" достиг той точки, когда права независимого романтического "я", утверждающего абсолютную ценность своего художественного самовыражения, были без остатка поставлены под сомнение. В чем-то самом основном Муратов так и остался не приемлющим политизацию современности романтиком — воплощением "эстетизма 1910 года""38. Как видим, в общих чертах здесь повторены некоторые оценки мемуаристов. Нельзя, как нам кажется, частное мнение О. Шпенглера о конфликте "культуры" и "цивилизации" возводить в понятие объективной реальности — хотя бы для Муратова. Конфликта он не видел; видел же, так сказать, эволюционную (или революционную — в России) смену форм бытования творческих энергий. Он сближал капитализм и социализм по индустриализации, проходившей в то время, и по её, да, "эстетическому

облику". В. М. Толмачев программным эссе Муратова считает "Искусство и народ"39, хотя первым текстом было "Анти-искусство", а "Искусство и народ" лишь продолжило тему. Вместе с тем, исследователем упомянуты важные для Муратова категории "народный человек", "энергия", "пейзаж". Но он сузил понятие "пост-Европы" до "ситуации умирания классического искусства"40. Впрочем, здесь основное упущение — крайняя ограниченность и фрагментарность источников, что не позволило сделать более точный анализ муратовских взглядов.

Кроме оценок уже упомянутых авторов, характеристика некоторых муратовских статей прозвучала в комментариях к последнему переизданию (1996) книги В. В. Вейдле "Умирание искусства"41. Вспомнив об эссе Муратова, во многом оказавших влияние на его молодого коллегу по работе в газете "Возрождение", авторы комментариев удивляются цитате из Апокалипсиса в "Анти-искусстве", так как автор эссе причастен "скорее эстетической традиции Уолтера Патера, чем православию"42... Это, опять же, говорит о фрагментарном знакомстве исследователей с муратовскими текстами и его биографией. И. А. Дронченков, автор послесловия к книге В. В. Вейдле, обозначил источник такого мнения — это претензии Б. К. Зайцева к некоему "язьгчеству" "Образов Италии" в рецензии на полное (1924) издание книги, а также — мнение Ю. П. Иваска из письма его В. В. Вейдле от 24.06.1997.: "Отталкивает его (Муратова — Ю. С.) "позитивизм", религиозная слепота"43. Очень странное мнение для человека, знакомого с текстами Муратова об иконе. Кроме того, разбирая разногласия Вейдле и Муратова, автор статьи приводит два тезиса, с которыми нельзя согласиться. Во-первых, о том, что Муратов "не верит в возможность христианского возрождения искусства"44. Если бы не верил — не участвовал бы в основании и работе общества "Икона" (с 1925 г.), основная цель которого и была в этом самом "возрождении". Во-вторых, исследователь усмотрел в эссе "Искусство и народ" апологию элитарного искусства, чего там нет —

просто идет речь об уходе искусства с широкой арены истории в определенную нишу рекреации. Вместе с тем, здесь справедливо связываются по смыслу тексты Муратова: "Анти-искусство" (1924), "Искусство и народ" (1924) и "Кинематограф" (1925)45, но забыто "Искусство прозы" (1926)46, также относящееся к этому циклу. Детальная критика последних публикаций муратовской прозы прозвучала недавно в статье В. Зенченко в "Новом литературном обозрении" (№32. М., 1998. С. 415-417).

'Итак, из обзора литературы мы видим, что как жизнь и творчество Муратова, так и его публицистика не получили должного освещения в исследовательской литературе. Здесь господствуют мнения мемуаристов русского зарубежья, которые отчасти чересчур полагались на свою память, а отчасти были просто тенденциозны. В результате оценки муратовского мировоззрения колеблются от объявления его "позитивистским" до "эстетства", от идеи элитарности искусства до фашизма. Верные замечания, сделанные по поводу искусствоведческих взглядов Муратова, не соотносят с его политическими и культурфилософскими взглядами. И опять в вопросе о его публицистической деятельности и консервативной позиции преобладает мнение о "неожиданной метаморфозе", озлоблении "эстета", хотя, скажем, В. Н. Гращенков определил тон "Образов Италии" как ностальгический, как "тоску по прошлому", в котором была настоящая жизнь. На основе критик< Б. К. Зайцева по поводу "Образов Италии", Муратова объявляют язычником, тогда как человек, достаточно смыслящий в духовных вопросах, крупнейший богослов архим. Киприан (Керн) в 1951 г. писал, что "Образы Италии" — "оправдание человека перед лицом Божиим"47. Все эти противоречия приводят к следующим выводам: статьи Муратова в совокупности не изучены. Кроме того, его публицистика и мемуаристика не собраны и не введены в научный оборот. Как следствие — неясное

положение писателя в контексте истории литературы и вопиющие разночтения в его взглядах и биографии.

Цель предпринимаемого исследования. Цель настоящего исследования — восполнить пробелы, указанные выше. Для этого необходимо собрать и изучить максимально возможное количество текстов Муратова, опубликованных в основном в 1924-1934 гг. в периодике русского зарубежья. Используя этот материал, описать по возможности точно жизненный и творческий путь писателя, его культурфилософские, исторические и политические взгляды, выраженные в публицистике, а также стилистические особенности его публицистических текстов. Выявить связь идей и стиля муратовской публицистики с традициями русской консервативной публицистики XIX в., с идеологическими установками русского символизма и зарубежной эссеистики. Выявить общую тональность и неизменность стилистических и идейных установок для искусствоведческих и публицистических текстов Муратова на протяжении всей его творческой жизни (1906—1934, 1946). Также обозначить влияние муратовских идей на современников — и наоборот. Указать жизненные основания теоретических установок писателя. Следовательно, нас будут интересовать жизнь и творчество Муратова как таковые, основные идеи его публицистики и ее стилистические особенности.

Следует выявить точный смысл ключевых понятий муратовской публицистики: "народный человек" (корни которого нам видятся в теории символизма Вяч. И. Иванова), "пейзаж", "исторический пейзаж", "возраст России", "Европа" и "пост-Европа", "анти-искусство", "национализм" и "империализм".

Кроме того, мы намерены подчеркнуть жанровое многообразие муратовской публицистики, его литературное мастерство не только как мыслителя, но изобразительное - пейзажиста и портретиста.

Объект и предмет исследования. Объектом исследования для нас является жизнь и творчество П. П. Муратова. Предметом исследования — публицистика его, идеи и стиль этой публицистики.

Методы исследования. В качестве метода исследования мы использовали традиционный историко-литературный подход к динамике литературного процесса. При работе с материалом мы старались следовать принципу единства всего литературного творчества писателя; Кроме того, особенности работы с материалом Н. А. Богомолова ("Михаил Кузмин: статьи и материалы", М., 1995, соавт. с Дж. Э. Малмстад. "Михаил Кузмин: искусство, жизнь, эпоха". М., 1996), С. И. Шумихина служили нам непосредственным образцом. Основное, чем важны работы этих авторов^— ■ непосредственное и прочное увязывание биографии писателя, культурных особенностей эпохи, быта с его творчеством. Для стилистических характеристик мы воспользовались общетеоретическими установками Н.С. Трубецкого и В.В. Виноградова, а также наблюдениями В.Н. Гращенкова над искусствоведческими работами Муратова. В последнем случае мы прибегли к методу аналогии.

Источником для исследования послужил прежде всего корпус публицистических, искусствоведческих и художественных текстов Муратова. Это последнее научное переиздание "Образов Италии"48, том прозы49, том "Истории русского искусства" (VI) под редакцией И. Э. Грабаря50. Периодические публикации Муратова — около 300 текстов, большинство из которых опубликовано уже в эмиграции, в частности в 19271934 гг. в газете "Возрождение". Оговоримся, что мы не учитываем здесь рубрику "Каждый день" — а это почти ежедневные заметки в "Возрождении" (1930-1934), которые относятся к репортерско-обозревательской области. Кроме того, часть текстов, посвященных военным

вопросам, мы, как правило, опускаем — за исключением тех, где силен публицистический момент.

Относительно архивных документов — основной источник уже упоминавшаяся нами переписка Муратова с издателем К. Ф. Некрасовым, опубликованная И. В. Вагановой и дополняющая ряд мемуарных очерков самого Муратова. Кроме того, это фрагменты опубликованной переписки И. Э. Грабаря51, некоторые другие (фрагментарные) данные.

Основные мемуарные источники были нами названы выше. Важное значение, кроме того, имеют мемуары Н. Берберовой52, Э. Ло Гатто53. Некоторые сведения есть в мемуарах Л. В. Ивановой54. Помимо уже упомянутого очерка, много мемуарных сведений в прозе Б. К. Зайцева.

Кроме того, нами использованы различные критические тексты, посвященные Муратову, материалы газетных дискуссий, некрологи, сообщения газеты "Возрождение" о лекциях и поездках писателя.

Подробнее следует остановиться на библиографических источниках. Относительно эмигрантского периода это работа Л. А. Фостер (1970)55, библиография, приведенная в трудах библиотеки парижского Института славянских исследований56, а также в труде А. Д. Алексеева "Литература русского зарубежья" (1993)57. Здесь с разной полнотой представлены книжные издания Муратова в зарубежный период, его журнальные публикации и некоторые критические материалы. В упоминавшейся уже статье В. М. Толмачева58, кроме уже указанных источников, говорится о сотрудничестве Муратова с газетой "Понедельник власти народа", издававшейся в Москве в 1918 г., но нет росписи текстов, опубликованных в ней. Вообще, в библиографиях Муратова существенные пропуски: нет росйиси его дореволюционных публикаций (ранний период, журналы "Полярная звезда", "Перевал", "Аполлон" и др.), нет росписи публикаций в газете "Возрождение" — более 200 текстов. В приложении к диссертации мы попытаемся восполнить этот пробел.

Вообще, помимо собственно истории публицистической деятельности Муратова, настоящая работа попытается показать развитие русской консервативной мысли в условиях эмиграции, показать также то, каким образом символистский образ мировосприятия претворялся в реальное политическое и историческое мировоззрение, как он взаимодействовал с реальным тяжелым человеческим опытом эпохи войн и революций.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения и библиографии. К диссертации примыкает приложение — подробная библиография П. П. Муратова. Первая глава диссертации посвящена жизни и творчеству Муратова. Вторая — основным идеям его публицистики. Третья — стилю его публицистических работ.

ПРИМЕЧАНИЯ КО ВВЕДЕНИЮ

1. Алданов М. А. Рецензия на книгу П. П. Муратова "Эгерия" // Алданов М. Соч. в 6 книгах. Кн. 6. Ульмская ночь. Литературные статьи. М., 1996. С. 573

2. Муратов П. П. Искусство прозы // Современные записки. Т. XXIX. Париж, 1926

3. Алданов М. А. Ук. соч. С. 574

4. Алданов М. А. Ук. соч. С. 571

5. Струве Г. Русская литература в изгнании. Paris, 1984. С. 69

6. Там же. С. 120

7. Последнее издание: Зайцев Б. Дни. Москва—Париж, 1995. С. 172-180

8. Муратов П. П. Русские пейзажи / Возр., №2142. 14 апреля 1931

9. Зайцев Б. Дни. М.—Париж, 1995. С. 178

10. Вейдле В. О тех, кого уже нет // Новый журнал. Кн. 192-193. Нью-Йорк, 1993. С. 416417

11. Муратов П. П. Наши достижения. I. Бабушки и дедушки. II. Страх иудейский / В., 1929, №1358, 19 февраля

12. Бахрах А. По памяти, по записям. Литературные портреты. Париж, 1980. С. 41-42

13. Осоргин M. А. Про Бабушку / Последние новости, 1929, №2888, 17 февраля

14. Любимов Л. Д. На чужбине. Ташкент, 1965. С. 214-215

15. Алданов М. А. У к. соч. С. 336

16. См.: Муратов П. П. Образы Италии. Т. 1. М„ 1993. С. 209-318

17. Гращенков В. Н. Ук. соч. С. 301

18. Гращенков В. Н. Ук. соч. С. 314

19. Из истории сотрудничества П. П. Муратова с издательством К. Ф. Некрасова. Вст. ст., публ. и ком. И. В. Вагановой // Лица. Биографический альманах. 3. М., СПб., 1993. С.155-165

20. Зайцев Б. К. Далекое. Вашингтон, 1965

21. Из истории сотрудничества... С. 15 7

22. Муратов П. П. Вокруг иконы/Возрождение. №1933. №2803. 3 февраля

23. Из истории сотрудничества... С. 157

24. Там же. С. 158

25. Муратов П. П. Образы Италии. М., 1993. С. 564-570

26. Писатели русского зарубежья (1918-1940). Часть U.M., 1994. С. 124-130

27. Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть XX века. Энциклопедический биографический словарь. М., 1997. С. 432-435

28. В, 1930, №2005, 28 ноября

29. Перевал. 1907, №8-9. С. 102

30. В, 1931, №2108, 11 марта

31. Золотая книга эмиграции... С. 432, 434

32. Толмачев В. М. Образ красоты... С. 565

33. Золотая книга эмиграции... С. 433

34. Толмачев В. М. Образ красоты... С. 566, 567

35. Там же. С. 567

36. Современные записки. T. XXII, Париж, 1924

37. С.3. T. XIX. Париж, 1924

38. Толмачев В. М. Образ красоты... С. 569

39. Там же. С. 569

40. Хам же.

41. Вейдле В. В. Умирание искусства. СПб., 1996

42. Дронченков И. А. Владимир Вейдле. Путь к книге // Вейдле В. В. Ук. соч. С. 196

43. Там же. С. 226

44. Там же. С. 276

45. Совр. зап. T. XXVI, 1925

46. С.З. T. XXIX, 1926

47. Архим. Киприан (Керн). "Образы Италии" Муратова (вместо некролога) // ----------Возрождение. Тетрадь 15. Май-июнь 1951. С. 152

48. Образы Италии. Т. 1-2. М., 1993

49. Муратов П. П. Эгерия. Роман и новеллы. М., 1997

50. Грабарь И. Э. История русского искусства. T. VI. М., 1913

51. Грабарь И. Э. Письма 1891—1917. М., 1974. Письма 1917—1941. М., 1977

52. Берберова Н. Курсив мой. М., 1995 (последнее издание)

53. JIo Гатго Э. Мои встречи с Россией. М., 1992

54. Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. М., 1992 (последнее издание)

55. Библиография русской зарубежной литературы 1918—1968. Составитель доктор филологических наук Людмила А. Фостер. Том 2. Л—Я. Boston, Mass. 1970. С. 791

56. L'Emigration Russe. Revues et recueils, 1920—1980. Index General des articles. Preface de Marc Raeff. Paris, 1988. C. 337

57. Алексеев A. Д. Литература русского зарубежья. Книги 1917—1940. Материалы и библиография. СПб., 1993. С. 120-121

58. Толмачев В. М. П. П. Муратов // Писатели русского зарубежья (1918—1940). Часть II. М., 1994. С. 127

Заключение диссертации по теме «Русская литература», Соловьев, Юрий Павлович

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итогом представленной работы является следующее: во-первых, на основании доступных теперь материалов из числа мемуарной прозы, вновь опубликованной переписки, работы с русской эмигрантской периодикой составлен более или менее полный очерк жизни и творчества Павла Павловича Муратова. Тем самым упорядочены и значительно дополнены те сведения о нем, которыми до сих пор располагала литературоведческая наука. Муратов в результате этих исследований предстает как разноплановый литератор, которому одинаково были доступны и области истории искусств, и беллетристика, и военное дело, вопросы политики и геополитики, истории, литературной критики. В какой-то мере (с коррекцией в области стиля) подтверждены слова, сказанные В.Ф. Ходасевичем в 1928 г. (Возрождение, №1017, 15 марта): "Писательский облик Муратова своеобразен. И, кажется, основная черта этого своеобразия — многообразие. Муратов никогда не был, не есть, не будет человеком одной идеи, одной темы, даже одного стиля".

Кроме того, показаны человеческие и творческие связи, которые формировали личность и мастерство Муратова, а также определяли круг его интересов в различных областях. Впервые освещены такие моменты его биографии, как срочная воинская служба, студенческие годы, участие в первой мировой войне, в "иконном движении", а позднее — его английские лекционные туры, связи в университетской среде Англии, поездки на Дальний Восток / в Америку. Уточнен характер его сотрудничества с различными перио \ /лескими изданиями эмиграции, а также его оабота в 1927-1934 гг. в o re "Возрождение". Вскрыты причины конфликта с либеральной час . литературной эмиграции и освоенные им юктивы после разрыва с ней. Немного освещен последний, ирландский, эпизод его жизни.

Во-вторых, выяснен круг идей, разрабатывавшихся Муратовым в публицистических текстах. Вскрыта прежде всего связь этих идей с мыслями К.Н. Леонтьева о всесмешении в Европе и Италии, которые, будучи близки пассеистическому пафосу "Образов Италии", трансформировались позднее в пророчества и констатации у Муратова, относящиеся к проблемам антиискусства, технократии, диктата безнравственной науки в индустриальном обществе. Помимо этого показана связь муратовского мировоззрения со взглядами русских символистов, которые были, своего рода, "посвящающими в литературу" для Муратова. Показана связь между взглядами символистов и взглядами первых геополитиков, работавших в основном над расшифровкой неких символов территорий, в которых заключены потенции для расширения политического и экономического передела этих территорий. Обращено внимание на близость взглядов геополитиков и Муратова, ставившего очень высоко понимание символизма пейзажа, культурное преобразование территорий и "человека пейзажа".

Система идей Муратова исходила из положения, что границами 1 мировой войны обозначено во времени существование подлинной Европы. Точно так же начало ее относилось Муратовым к XVIII в. Если время всей истории человечества до XVIII в. объявлялось Муратовым временем "пре-Европы", чей мир неизбежно был сфокусирован на проблеме человека, как основного творения, то время Европы характеризуется им как время "хорального" единства человека и природы, выраженного в том числе и в искусстве. Это время наибольшего сближения всех элементов творения, время расцвета искусств. "Пост-Европа" для Муратова — это современное ему индустриальное общество, движимое силой нечеловеческих энергий, утешающееся опытами анти-искусства, т.е. явления, при котором душевные движения человечества, прежде творившие и стимулировавшие искусство, вовлечены в почти механический процесс. Следы этого процесса Муратов видел в кинематографе, спорте, "научной организации общества", стандартизации сферы досуга, технических средствах ведения войны. Пафос этой части муратовской публицистики часто был обращен против технократов, именно тогда, в 20-е годы, выдвинувших идею управления общества "профессионалами", идею, игнорирующую, в сущности, органику человеческого и общественного развития.

К миру Европы Муратов относил историческую Россию, чей государственный порядок стал для него своеобразным эталоном -в деле будущего восстановления Родины. Анализируя расположение памятников древнерусского искусства на Русской земле, Муратов пришел к выводу, что места их наивысшей концентрации, места русского Севера, есть одновременно, места расположения главных центростремительных сил русской государственности. Соответственно Юг России, растерявший так или иначе древнерусское наследие, виделся Муратову средоточием антигосударственных, деструктивных настроений. Главной традиционной силой, изначально стимулировавшей государственное строительство на Руси и русскую самобытность вообще, Муратов считал православие, с возрастом которого на Русской земле он связывал и вообще "возраст России" — одно из ключевых понятий в муратовском мировоззрении. Этот возраст, достаточно древний, Муратов постоянно подчеркивал, подобно Леонтьеву. Русский "народный человек", "человек пейзажа" должен был, по Муратову, жить в полной связи с переданными ему предками традициями государственной и общественной жизни. Воплощением этих традиций Муратов объявил имперское самоуправление России. В той мере, в которой в ходе прежней экспансии на восток, должно было проходить новое материальное объединение страны, совершенное на тот момент большевиками. Последнему Муратов отдавал должное, однако подчеркивал вакуум, образующийся на месте великой русской культуры, пришедшей в союзники православию в деле стимулирования центростремительных, имперских настроений. Кроме того Муратов подчеркивал, что утрата этих настроений — дело времени, и даже при возможном успехе белого дела через 10-20 лет просто не останется людей, понимающих Империю, чувствующих по-имперски. Вакуум будет занят мелкодержавным национализмом, который и положил конец великой сословной России, став государственной политикой при Александре III — но конец России произошел, так сказать, в истории. Торжество же как национализма (или национализмов), так и абстракции "пролетарской культуры" и либерализма в сознании жителей страны будет концом России уже на духовном уровне, ибо "Россия есть Империя".

И великодержавие, империализм, и национализм быта Для Муратова следствием европейского существа России, следствием влияния иностранных государственных эталонов. Великодержавие как идея пришло к нам из Франции Людовика XIV и ¿тало идеалом дворянского сословия, выстроившего в свете этой идеологии великую Империю и великую культуру. Национализм и либерализм стали более идеалами третьего сословия, ориентированного на разрушение близкого Муратову миропорядка и несущего в замен или смутные, или непродуктивные идеалы. "Национализм", как и социализм, пришел в Россию из бисмарковской Германии, по классификации Муратова — военной, "непрочной" Империи, восхитившей, тем не менее, русского буржуа своей "научностью" во всех вопросах. Муратов поднял проблему зависимости России от иностранных государственных идей и от по-русски, все же, понятых национальных менталитетов. Но эта зависимость налагалась прежде на равновесие сословий в обществе. При его нарушении Россия теряла не только, г;стример, дворянство с его культурой, но и свой "патент на благородство", равноправие в среде государств.

Муратов в своей публицистике неоднократно пытался найти пути исторически адекватного возрождения имперской России — без Царя, без многих, как ему казалось, внешних атрибутов государственности. Выход он видел прежде всего в нравственной контрреволюции, в принятии на себя доли вины в российской катастрофе всеми политическими силами России зарубежной и советской — и на этой основе возрождение экономически и культурно плодотворного имперского порядка. Но все это, опять-таки, ставилось в зависимость от сроков — ив том числе от сроков стремительного старения русского государства.

В-третьих, в нашей работе было показано, каким образом установился литературный стиль Муратова, соединившего в русской словесности манеру письма английских и французских эссеистов с манерой наиболее им близких, по мнению Муратова, русских писателей. Для близости требовались: "чувство прошлого" и "артистизм мысли", которому соответствовала манера письма "кусками". Из англичан здесь свою роль сыграли символист У. Патер, Верной Ли, из французов — Поль Валери, из русских — Пушкин и Достоевский, отчасти — Розанов. "Чувство прошлого", пассеизм, элегизм стиля как нельзя лучше подошли для описания живописных развалин европейской культуры и ее яркого прошлого, а также для описания иконописных моментов русской истории и культуры. Когда же Россия и Европа оказались в той или иной степени в подчинении сил им чуждых, стиль этот оказался очень уместным в полемике со сторонниками таких сил и в апелляциях к идеалам "славного прошлого". Подчеркиваем, что никакой видимой новации Муратов в литературу не привнес. Более того, его -редкие стилистические объяснения всегда сводились к подчеркиванию родства с той или иной литературной традицией, по возможности более древней. Так, используя маг. английских эссеистов, Муратов совершенно четко наблюдал стоящую за н.о^и фигуру из XVIII в. — Уильяма Бекфорда. В России же именно Пушкин виделся Муратову не столько основателем, сколько вместилищем исторической литературной традиции, литературного стиля.

Публицистика Муратова интересна своим жанровым многообразием: его мировоззрение отражено в статьях-эссе, статъях-путевых заметках, пейзажах, статьях-литературных портретах. Это многообразие так или иначе было отмечено и проиллюстрировано здесь.

Таким образом, как мы полагаем, этим исследованием была показана реальная значимость П.П. Муратова как литератора, публициста и мыслителя. По своеобразию идей и совершенству их литературного воплощения он вполне заслуживает быть в числе лучших российских публицистов XX века — таких, как М.А. Алданов и Н.И. Ульянов, а также занять место в мировой интеллектуальной литературе. Следует также добавить, что, несмотря на почти полное отсутствие продолжателей линии Муратова (кроме Н.И. Ульянова) в публицистике, в богословии и искусствоведении существовали наследники если не стиля его мышления, то стиля письма. Это архимандрит Киприан (Керн), автор "Антропологии св. Григория Паламы" (Париж, 1950) и Николай Анциферов, автор "Души Петербурга". Полагаем, что помимо должного места в литературе, идеи Муратова и теперь еще вполне в состоянии объяснить некие стороны русского сознания и русской истории, равно как и его стиль, вполне возможно, даст нечто продуктивное в области публицистики, ее приемов и методов.

Список литературы диссертационного исследования кандидат филологических наук Соловьев, Юрий Павлович, 1998 год

Библиографический список использованной литературы

1. Адамович Г. В. Литературные беседы. Кн. 1. Вст. ст., сост. и прим. О. А. Коростелева.

СПб., 1998

2. Адрес-календарь Севастопольского градоначальства на 1913 год. Севастополь, 1913

3. Алданов М. А. Ульмская ночь. М., 1996

4. Алексеев А. Д. Литература русского зарубежья. Книги 1917-1940. Материалы к библиографии. СПб., 1993

5. Анциферов Н. П. "Непостижимый город..." Душа Санкт-Петербурга. Петербург Достоевского. Петербург Пушкина. СПб., 1991 ----------

6. Анциферов Н. П. Из дум о былом. Воспоминания. М., 1992

7. Бахрах А. В. По памяти, по записям. Литературные портреты. Париж, 1980

8. Бахтин Н. М. Из жизни идей. Сост., вст. ст., ком. С. Р. Федякина. М., 1995

9. Белый Андрей. Между двух революций. М., 1990

10. Белый Андрей. Символизм как миропонимание. М., 1994

11. Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным. М., 1990

12. Берберова Н. Н. Курсив мой. Т. 1-Й. Нью-Йорк, 1983

13. Бернсон Б. Флорентийские живописцы Возрождения. Пер. и предисл. П. П. Муратова.

М., 1923

14. Бибихин В. В. Из рассказов А. Ф. Лосева// Вопросы философии. 1992, №10. С. 139-146

15. Библиография русской зарубежной литературы 1918-1968. Сост. Людмила А. Фостер. Том 2. Л-Я. Boston, Mass., 1970

16. Блок А. А. Дневник. М., 1989

17. Бронникова Е. Рассказ А. А. Вановскогс ' Японский богатырь" и два письма к Н. А. Бердяеву// Российский архив V. М., 19У С. 503-512

18. Булгаков С. Н. Свет невечерний: созерцания и умозрения. М., 1994

18. Булгаков С. Н. Свет невечерний: созерцания и умозрения. М., 1994

19. Бунин И. А. Лишь слову жизнь дана... М., 1990

20. Ваганова И. В. Из истории сотрудничества П. П. Муратова с издательством К. Ф. Некрасова// Лица. Биографический альманах. Вып. 3. М. — СПб., 1993. С. 155-265

21. Ваганова И. В. Книгоиздательство К. Ф. Некрасова и русские писатели начала XX века// Российский архив V. М., 1994. С. 436-474

22. Валери Поль. Об искусстве. М., 1976

23. Вейдле В. В. Византийское искусство. По поводу книги П. П. Муратова^ Возрождение (Париж), 1929, №1374, 7 марта

24. Вейдле В. В. О тех, кого уже нет. Публ. Г. Поляка// Новый журнал. Кн. 192-193. Нью-Йорк, 1993. С. 313-424

25. Вейдле В. Умирание искусства. СПб., 1996

26. Виноградов В. В. Проблема авторства и теория стилей. М., 1961

27. Вздорнов Г. "Быть здесь тяжелый крест.ХУ/ Памятники Отечества. Вып. 30. М., 1994. С. 90-96

28. Вся Москва на 1905. М., 1905

29. Вся Москва на 1911. М., 1911

30. Грабарь И. Э. Письма 1891-1917. М., 1974

31. Грабарь И. Э. Письма 1919-1941. М., 1977

32. Гращенков В. Н. П. П. Муратов и его "'Образы Италии"// Муратов П. П. Образы Италии. Т. I. М., 1993. С. 290-318

33. Дронченков И. А. Владимир Вейдле. Путь к книге// Вейдле В. В. Умирание искусства. СПб., 1996. С. 195-239

34. Дунаев М. Борисов-Мусатов. М., 1993

35. Ельцова К. М. Сны нездешние// Книга о Владимире Соловьеве. М., 1991. С. 112-155

36. Зайцев Б. К. П. П. Муратов. Образы Италии// Современные записки. Т. XXII. Париж, 1924. С. 445

37. Зайцев Б. К. Далекое Вашингтон, 1965

38. Зайцев Б. К. Голубая звезда. Тула. 1989

39. Зайцев Б. К. Далекое. М., 1991

40. Зайцев Б. К. Дни. М. — Париж, 1995

41. Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов. Л., 1991

42. Зельченко В. Муратов П. П. Эгерия: роман и новеллы/ Сост., вступ. ст. Т. Прокопова. М., 1997 (Рецензия)//Новое литературное обозрение. №32. М., 1998. С.415-417

43. Иванов Вяч. Собрание сочинений. Том 1. Брюссель, 1971

44. Иванов Вяч. Собрание сочинений. Том 2. Брюссель, 1974

45. Иванов Г. В. Вячеслав Иванов// Лепта, №2. 1993. С.86-87

46. Иванов Г. В. Собрание сочинений в 3-х томах. Т. 3. М., 1993

47. Иванова Л. в. Воспоминания. Книга об отце. М., 1992

48. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917-1920 гг.

М., 1988

49.Архим. Киприан (Керн). Антропология св, Григория Паламы. Париж, 1950

50. Архим. Киприан (Керн). "Образы Италии" Муратова (вместо некролога)// Возрождение. Тетрадь 15, Май-июнь. Париж. 1951. С.151-153

51. Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984

52. Костиков В. В. Не будем проклинать изгнанье... М., 1990

53. Кузин Ф. А. Кандидатская диссертация. Методика написания, правила оформления и порядок защиты. М., 1997

54. Кузнецова Г. Грасский дневник. М., 1995

55. Ковалевский Л. Е. Зарубежная Россия. Дополнительный выпуск. Париж, 1973

56. Левинсон А. Пчеловоды/ Звено. 1923, №12, 14 мая

57. Левинсон А. Китеж небесный/ Звено. 1923. №21, 25 июля

58. Лекция П. П. Муратова/ В., 1933. №2818,18 февр.

59. Лекции П. П. Муратова/ В., 1933, №3( )57. 15 окт.

60. Лекции П. П. Муратова/ В., 1933, №3097, 24 нояб.

61. Лекция П. П. Муратова/ В., 1934, №3258, 5Кмая

62. Леонтьев К. Н. Избранное. М., 1993

63. Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство. М., 1996

64. Письма К. Н. Леонтьева к В. В. Розанову// Корольков А. А. Пророчества Константина Леонтьева. СПб., 1991, С. 118-195

65. Лилиенфельд П. Ф. (П. Л.) Мысли о социальной науке будущего. Ч. 1. СПб., 1872

66. Ло Гатто Э. Мои встречи с Россией. М., 1992

67. Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987

68. Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. М., 1990

69. Любимов Л. Д. На чужбине. Ташкент, 1965

70. Любимов Л. Д. Искз'сство древней Руси. М., 1974

71. L'Emigration Russe Revues et recueils, 1920-1980. Index General des articles. Preface de Marc Raeff. Paris, 1988

72. Малмстад Дж. Переписка В. Ф. Ходасерича с А. В. Бахрахом// Новое литературное обозрение. №2. М„ 1993. С. 170-205

73. Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. Лондон, 1992

74. Мочульский Д. С. Литературные беседы. Поль Валери// Адамович Г. В. Литературные беседы. Кн. 2. СПб.. 1998. С. 395-397

75. Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. М., 1989

76. Муратов П. П. Искусство и революция// Полярная звезда. №7, 27 янв. 1906

77. Муратов П. П. Борьба за избирательные права в Англии. М., 1906

78. Муратов П. П. Город Великий// Перевал. 1907, №8-9

79. Муратов П. П. Ночи и дни Суоми// Перевал. 1907. № 11

80. Муратов П. П. Русская живопись до середины XVII векаЛ Грабарь И. История русского искусства. T. VI. М., б. г. (1913). С. 5-408

81. (Муратов П.) Возраст России// София №1, М., 1914. С. 3-5

82. Муратов П. П. Древнерусская иконопись в собрании И. С. Остроухова. М., 1914

83. Муратов П. П., Анисимов А. И. Новгородская икона вс. Феодора Стратилата. М., 1916

84. Муратов П. П. Уолтер Патер// Уолтер Патер. Воображаемые портреты. Предисловие и перевод П. П. Муратова. М., 1916

85. Муратов П. П. Герои и героини. М., 1918

86. Муратов П. П. Уединение/ Понедельник Власти Народа (Москва), 1918, №4 25 (12) марта

87. Муратов П. П. Расплата/ П. В. Н., 1918, №5, 19 марта (1 апреля)

88. Муратов П. Национализация искусств/ П., 1918, №7,2 (15) апреля

89. Муратов П. П. Открытия древнего русского искусства// Современные записки! Т. XIV. Париж, 1923. С. 197-218

90. Муратов П. П. Анти-искусство// С. 3. Т. XIX, 1924. С. 250-276

91. Муратов П. П. Искусство и народ// С. 3. Т. XXII, 1924. С. 185-209

92. Муратов П. П. Кинематограф// С. 3., Т. XXVI, 1925. С. 287-312

93. Муратов П. П. Искусство прозы// С. 3. Т. XXIX, 1926. С. 240-258

94. Муратов П. Общество "Икона"// Звено. 1927, №3, 1 сен. С. 175-176

95. Муратов П. По поводу письма Е. В. Саблина/ Возрождение (Париж), 1927, №838, 18 сент.

96. Муратов П. Туман/ В., 1927, №822, 2 сент.

97. Муратов П. Воспоминания о Блоке/ В.. 1927, №828, 8 сент.

98. Муратов П. Запретные слова/ В.. 1927, №838, 18 сент.

99. Муратов П. Империализм и национализм/ В., 1927, №850, 30 сент.

100. Муратов П. Русские противоречия/ В., 1927, №871, 21 окт.

101. Муратов П. Письмо юбилярам/ В., 1927, №900, 19 нояб.

102. Муратов П. Долг перед народом/ В., 1927, №935, 24 дек.

103. Муратов П. Счастливая Италия/ В., 1928, №988, 15 февр.

104. Муратов П. Женские царства/ В., 1928, №1017, 15 марта

105. Муратов П. Византийская живопись/ В., 1928, №1045, 12 апр.

106. Муратов П. Теория евразийства/ В., 1928, №1057, 24 апр.

107. Муратов П. Наши достижения. I. Бабушки и дедушки. II. Страх иудейский/ В., 1929, №1358, 19 февр.

108. Муратов П. "Праздник интеллигенции"/ В., 1929, №1372, 5 марта

109. Муратов П. Английские впечатления/ В., 1929, №1530, 10 авг.

110. Муратов П. И. С. Остроухов/ В., 1929, №1534, 14 авг.

111. Муратов П. Английские впечатления/ В., 1929, №1542, 22 авг.

112. Муратов П. От Холма к Ярославу/ В., 1929, №1561, 10 сент.

113. Муратов П. Русские мистики/ В., 1929, №1564, 13 сент.

114. Муратов П. От Ярослава к Ивангороду/ В., 1929, №1578, 27 сент.

115. Муратов П. Россия и Франция/В., 1929, №1593, 12 окт.

116. Муратов П-Россия и Германия/В., 1929, №1598, 17 окт. -----

117. Муратов П. Россия и Германия/ В., 1929, №1599, 18 окт.

118. Муратов П. Бой под Грабовым/ В., 1929,-№1641, 29 нояб. 119: Муратов П. Под Ченстоховым/ В., 1929, №1653, 11 дек.

120. Муратов П. Перед отходом/ В., 1929, №1672, 30 дек.

121. Муратов П. Новая русская идеология/ В., 1930, №1822, 29 мая

122..Муратов П. Возможности русского фашизма/ В., 1930, №1854, 30 июня

123. Муратов П. Вандейские мысли/ В., 1930, №1947, 1 окт.

124. Муратов П. П. Москва в декабре 1905 года/ В., 1930, №2005, 28 нояб.

125. Муратов П. Вместо рассказа. /В., 1931, №2045, 7 янв.

126. Муратов П. О Достоевском/ В., 1931, №2077, 8 февр.

127. Муратов П. Перед первым марта/ В., 1931, №2096, 27 февр.

128. Муратов П. Война без мира/ В., 1931, №2108, 11 марта

129. Муратов П. Русские пейзажи/ В., 1931, №2142, 14 апр.

130. Муратов П. Странный случай/ В., 1931, №2247, 28 июля Ш.ТМуратов П. Странный случай/В., 1931, №2251, 1 авг.

132. Муратов П. Советские эпизоды I. Общественный комитет/ В., 1931, №2261, 11 авг.

133. Муратов П. Советские эпизоды II. "Коллегия"/ В., 1931, №2268,18 авг.

134. Муратов П. Памяти А. А. Карзинкина/ В., 1931, №2293, 12 сент.

135. Муратов П. Наполеон/ В., 1931, №2402, 30 дек.

136. Муратов П. Технократия/ В., 1933, №2780, 11 янв.

137. Муратов П. Технократия/ В., 1933, №2781, 12 янв.

138. Муратов П. Вокруг иконы/ В., 1933, №2797, 28 янв.

139. Муратов П. Вокруг иконы/ В., 1933, №2799, 30 янв.

140. Муратов П. Вокруг иконы/ В., 1933, №2803, 3 февр.

141. Муратов П. Вокруг иконы/В., 1933, №2809, 9 февр.

142. Муратов П. У Гитлера/ В., 1933, №2964, 14 июля

143. Муратов П. Черты российской проблемы/ В., 1933, №2972, 22 июля

144. Муратов П. Черта российской проблемы/ В., 1933, №2977, 27 июля

145. Муратов П. Черты российской проблемы/ В., 1933, №2984, 3 авг.

146. Муратов П. Черты российской проблемы/ В., 1933, №2991, 10 авг.

147. Муратов П. Возраст России/ В., 1933, №3083, 10 нояб.

148. Муратов П. Английские дни/ В., 1933, №3098, 25 нояб.

149. Муратов П. Английские дни/ В., 1933, №3103, 30 нояб.

150. Муратов П. Английские дни/ В., 1933, №3114, 11 дек.

151.Муратов П. Английские дни/В., 1933, №3119, 16 дек.

152. Муратов П. Японские развлечения/ В., 1934, №3215, 23 марта

153. Муратов П. Токийские настроения/ В., 1934, №3227, 4 апр.

154. Муратов П. Японский дух/ В., 1934, №3250, 27 апр.

155.Муратов П. Исторические пейзажи: Никко и Камакура/В., 1934, № 3266, 13 мая

156.Муратов П. Нью-йоркский пейзаж/ В., 193-'3 „453341, 27 июля

157. Муратов П. Нью-йоркская жизнь/ В., 1934. №3345, 31 июля

159. Муратов П. П. Вячеслав Иванов в Риме// Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. М„ 1992. С. 368-371

160. Муратов П. П. Образы Италии. Т. I. М„ 1993

161. Муратов П. П. Образы Италии. Т. II. М., 1994

162. Муратов П. П. Эгерия. Роман и новеллы. М., 1997

163. Назаров М. Миссия русский эмиграции. Т. 1. М., 1994

164. Нестеров М. В. Письма. Л., 1988

165. (О "коллегии")// Художественная жизнь (Москва). 1919, №1, декабрь. С. 12-13

166. (О МИХИМЕ)// Художественная жизнь. 1920, №2, январь-февраль. С. 12

167. Ортега-и-Гассет X. Дегуманизация искусства// Самосознание европейской культуры XX века. М, 1991. С. 230-263

168. Орлов А. Социология рекреации. М., 1995_________________

169. Осоргин М. А. Про Бабушку/ Последние новости, 1929, №2888, 17 февр.

170. Осоргин М. А. Книжная лавка писателе^// Наше наследие. 1989, №VI (12). С. 124-132

171. Осоргин М. А. Воспоминания. Повесть о сестре. Воронеж, 1992

172. Остоя В. Памяти П. П. Муратова/ Новое русское слово. 1955, 28 дек.

173. Поздняков Э. А. Геополитика. М., 1995

174. Ремизов А. М. Огонь вещей. М., 1989

175. Розанов В. В. Собрание сочинений. Мимолетное. М., 1994

176: Рябушинский В. П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. М.-Иерусалим, 1994

177. Серебряный век. Мемуары. М., 1990

178. Сомов К. А. Письма. Дневники. Суждения современников. М., 1979

179. Струве Г. П. Русская литература в изгнании. Париж, 1984

180. Тименчик Р. Д. Блок и журнал "София"// Литературное наследство. Т. 92. Кн. 4. М., 1987. С. 556-559

181. Толмачев В. М. Образ красоты// Муратов П. П. Образы Италии. М., 1993. С. 564-570

182. Толмачев В. М. Муратов П. П.//Писатели русского зарубежья (1918-1940). Часть И. М., 1994. С 124-130

183. Толмачев В. М. Муратов П. П. // Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть XX века. Энциклопедический биографический словарь. М., 1997. С. 432-435

184: Троцкий JI. Д. Литература и революция. М., 1991

185. Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М., 1995

186. Тютчев Ф. И. Политические статьи. Париж. 1976

187. Уваров С.С. Рим и Венеция в 1843-м году. Дерпт, 1846

188. Ульянов Н. И. Свиток. Нью-Хэвен, 1972

189. Ульянов Н. И. Спуск флага. New-Haven, 1979

190. Ульянов Н. И. Русское и великорусское// Русские философы (конец XIX — середина XX века). Антология. Вып. 3. М., 1996. С. 57-68

191. Флоренский П. А. Сочинения в 2-х томах. Т. 2. М., 1990

192. Фуллер Дж. Ф. С. Вторая мировая война 1939-1945 гг. Стратегический и тактический обзор. М., 1956

193. ХейзингаЙ. Осень средневековья. М., 1988

194. ХейзингаЙ. Об исторических жизненных идеалах. Лондон, 1992

195. Ходасевич В. Ф. "Магические рассказы"/ В., 1928, №1017, 15 марта

196. Ходасевич В. Ф. Колеблемый треножник. М.. 1991

197. Хроника литературной жизни русского зарубежья// Российский литературоведческий журнал. 1996. №8

198. Чижевский А. Л. На берегу вселенной. М.. 1995

199. Чуковский К. И. Дневник. М., 1991

200. Элементы. №1. М., 1992

201. Элементы. №6. IVL 1995

202. ЭренбургИ. Большевики в поэзии/ Понедельник Власти Народа, 1918, №?. 25 (12) февраля