Поэтика русского журнала 1830-х - 1870-х гг. тема диссертации и автореферата по ВАК РФ 10.01.01, доктор филологических наук Зыкова, Галина Владимировна

• Зыкова, Галина Владимировна
• доктор филологических наук
• 2005

Введение диссертации (часть автореферата) на тему «Поэтика русского журнала 1830-х - 1870-х гг.»

журналистики 3

Глава I. Репутация журналистики в XIX веке 40

Глава II. Журналистика как «другая литература» 81

Глава III. Проблема единства журнала как коллективного произведения 124

Заключение диссертации по теме «Русская литература», Зыкова, Галина Владимировна

Выводы

Итак, была сделана попытка показать, что:

1. целостное описание и теоретический анализ журналистики классического периода русской словесности — это насущная научная задача, предполагаемая и современным состоянием мировой гуманитарной мысли, и свойствами самой русской журналистики XIX века (в частности, ее вполне европейским характером), и современным состоянием русской словесности, для которой было бы небесполезно осознание ее генетических связей не только с отдельными классическими текстами, но и с отечественной словесностью прошлого в целом;

2. что недостаточная изученность журналистики как литературного феномена (а не только как рупора мнений определенных литературно-идеологических групп) в нашей науке имеет, по всей вероятности, свои корни в давних, еще XIX века, предубеждениях русских литераторов: в постромантической России, в отличие от, например, Англии, отношение к журналу (и к художественной прозе, напечатанной в журнале) определяется представлением о том, что совершенное произведение искусства должно обладать цельностью, в том числе и выраженной внешне. Однако некоторые большие русские писатели, связанные с журналом, - прежде всего Достоевский, отчасти Лесков (но, как это ни странно, не Щедрин) - понимали, что создают новую поэтику, для которой, в отличие от более традиционного реализма, важно почти репортерское внимание к факту, якобы случайному, «фантастическому», выразительному в своей исключительности, «сенсационности», а не в видимой типичности;

3. журнал в эпоху т.н. реализма— не только основное место публикации классического романа, но и необходимая альтернатива беллетристики, вместе с ней образующая национальную словесность эпохи. В то время как реалистическая беллетристика строится как искусство, освобожденное и от внешних примет литературности (например, от явной ре-минисцентности), от условности как проявления индивидуальной воли творца и вообще от слишком явно выраженного субъективного начала, это субъективное начало с особенной силой проявляется в специфически журнальных жанрах: статье, фельетоне, эссе. В этом смысле журнальные жанры обнаруживают много общего с собственно художественной литературой предшествующей, романтической эпохи. Те художественные, композиционные принципы, на которых основывался классический фельетон (субъективность, металитературность, фрагментарность, энциклопедичность) и которые были наиболее плодотворно реализованы в позднейшем экспериментаторском «Дневнике писателя» Достоевского, у романтиков были основой магистральных, доминирующих литературных жанров, произведений, которые были вполне мыслимы в форме книги;

4. существование в журнале различных рубрик предполагает сосуществование разных стилей и точек зрения (в том числе «мужской» и «женской»), и это многоголосие оказывается важным конструктивным принципом не только в газете конца XIX века (суворинском «парламенте мнений»), но иногда и в классическом «толстом журнале», к которому мы чаще относимся как к выразителю мнений одной определенной литературной группы. Сама журнальная практика объективно приводит некоторых критиков, долго и тесно связанных с журналом, к новому и не вполне обычному для русской культуры XIX века представлению о множественности критериев оценки литературного произведения и многообразии эстетически ценного.

Заключение

Изучение журналистики классического периода представляется мне нужным для российской филологии сейчас потому, что в последние пятнадцать лет мы по понятным внелитературным причинам переживали возрождение периодики.

Говоря именно о «возрождении», я не предлагаю забыть, например, замечательную очерковую прозу «Нового мира». Я только хочу сказать, что хотя в шестидесятые годы двадцатого века некоторые толстые журналы могли быть важным явлением национальной культуры, всё же в них специфически журнальные жанры не становились демонстративно, значимо, очевидно для всех жанрами именно художественной литературы. Очерк в «Новом мире» был формой, пригодной для того, чтобы сообщить некоторую фактическую правду о мире, и при этом не предлагал себя в качестве принципиальной альтернативы повести или роману (как это было во времена натуральной школы или ЛЕФ'а). Журналисты (очеркисты) были значимыми фигурами в литературе, но всё-таки второстепенными по сравнению с беллетристами; во времена Щедрина или Розанова это было иначе. В девяностые годы двадцатого века вчерашний поэт может превратиться в журналиста.

Неизбежно продолжается литературная традиция, насильственно прерванная в двадцатые годы. Как правило, эта связь с традицией не обсуждается. Смена жанровых форм заставляет некоторых современных критиков говорить не только о «деградации», например, Рубинштейна, перешедшего от нонконформистской поэзии к журналистике (т. е. к презренной массовой культуре), но даже о «смерти литературы» (которая, как нам кажется, просто в очередной раз расширяет границы). Кстати, западные исследователи журналистики видят подобное же неотрефлектированное воспроизведение традиции не только в России .

Как будто бы у нас не было опыта, скажем, фельетонов Розанова, без которого Рубинштейн вряд ли был бы возможен . Сам Рубинштейн эту связь с классической журнальной традицией никак не обсуждает и, возможно, не ощущает. А.Дербенцева (лично спрашивавшая Рубинштейна о его отношениях с традицией) пишет: «Начиная писать для «Итогов», Рубинштейн, по собственному признанию, с журналистской традицией был знаком плохо. Можно предположить, что когда автор определяет жанр своих текстов «от противного», он интуитивно исходит из своего представления о газетно-журнальных жанрах именно в советской публицистической традиции.». И далее в этой же работе об особой лирической природе фельетона поэта-концептуалиста говорится так: «В практике концептуалистов. важен именно персональный (даже персонифицированный) взгляд на факт языка или реальности, а также желание автора и читателя воспринимать тот или иной текст или, скажем, жизненную ситуацию как нечто, способное стать художественным. Фактор авторства оказывается, таким образом, важнейшим в современной литературе. Автор вовсе не умер, просто изменилась его функция: из создателя, демиурга он превратился в коллекционера и назывателя событий жизни или языка. Фразы, выдернутые из бытовой речи, и случаи, взятые из повседневности, сами по себе не имеют никакого отношения к искусству. Но они становятся им в тот момент, когда

382 Brake, цит. соч.

383 Хотя о Розанове сейчас иногда говорят как о идеальном образце будущей русской журналистики: «нашей прессе нужен Розанов, только и исключительно Розанов» (Дмитрий Ольшанский, «Как победить компост» -http://www.russ.ru/culture/20050309olsh.html). заново открываются автором — «собирателем, систематизатором, комментатором»»384. Всё это очень похоже на еще дружининские представления о фельетоне, в котором пестрые факты объединены «точкой зрения». Об этой скрепляющей функции авторского голоса как об особом приеме новой прозы, «литературы факта», говорил и Шкловский в ЛЕФовском сборнике 1929 года (авангардизм формалистов вообще, как известно, остается в России актуальным удивительно долго): «Фельетонист делает в своем фельетоне то, что должен делать идеальный редактор. было ясно в эпоху создания английской журналистики, когда так отчетливо ощущалось авторство редактора» («К технике внесюжетной прозы»). то*

В политической прозе Максима Соколова обилие архаизирующих цитат уже отсылает к традиции, и, возможно, эта речь, вся как бы из чужих слов, окрашенных чужими голосами, слов «в кавычках», — одна большая цитата из Щедрина. У постсоветского человека потребность в остранении казенного слова такая же большая, как и у русского писателя-чиновника девятнадцатого века.

По мнению некоторых читателей, мы переживаем очередной кризис большой беллетристической формы. Особенно ясно это проявляется в кризисе толстого литературного журнала, где основным жанром был роман. Толстый журнал был практически вытеснен тонкими, иллюстрированными, но при этом с установкой на читателя-интеллектуала. Сначала это место было занято газетами: «Независимой» (с 1990), потом «Сегодня» (с 1993), по

384 Дипломная работа «Проза Л.Рубинштейна и традиции русского фельетона», защищенная на кафедре истории русской литературы филологического факультета МГУ под моим руководством.

85 См. о ней как об уникальном явлении: Проскурин О. Максим Соколов: генезис и функции забавного слога. НЛО № 41,2000. том «Итогами» (с 1996), сейчас вроде бы в этой роли «Известия», «Ведомости», а скорей даже сетевая периодика. Литературы в привычном смысле слова, беллетристики и поэзии, в тонких журналах и газетах нет, и эстетическую функцию принимают на себя другие жанры словесности.

Симптоматичен успех энциклопедий, причем в девяностых форма энциклопедии — набора маленьких текстов, принадлежащих разным авторам — сплошь и рядом вытесняла более традиционные. Например, в филологии— монографию и учебник. Очередная версия «Введения в литературоведение», подготовленная в 1999 г. на кафедре теории литературы филологического факультета МГУ,— это именно словарь основных понятий; в аналогичном издании Тверского университета название (цитатное и, возможно, отчасти ироническое, во всяком случае, очень личностное) оказывается в демонстративном конфликте с подзаголовком: «Эстетические отношения искусства и действительности: Словарь-справочник» . Такой выбор жанра можно понять как отказ от концептуального единства. А главный историко-литературный проект девяностых годов — это не случайно грандиозный проект словарей, которые были должны описать всю русскую словесность от первых памятников до современности. Энциклопедия в девяностых была таким модным литературным жанром, что влияла даже на фельетон. Например, до дефолта 1998 года «Известия» печатали такие очерки-фельетоны о новых реалиях быта горожанина из «среднего класса» (называемого

50-7 мидлом»), обозначенных новыми словами . Наконец, форма

1998. См. также: Литературоведческие термин: материалы к словарю. Коломенский ПИ, кафедра литературы. 1999.

387 В XIX в. встречалось кое-что подобное: например, «Библиотека для чтения» Сенковского в начале 50-х гг. печатала обзорные очерки о разных энциклопедии восторжествовала и в массовой культуре («Энциклопедия скандалов» и проч.). Это торжество дробных пестрых форм проявилось, между прочим, и в специфических популярных изданиях классических авторов, например, Пушкина, где творчество было представлено как «человеческий документ», тексты расположены в строго хронологическом порядке и, соответственно, «Онегин» распался на строфы, перетасованные с отдельными стихотворениями, письмами и т.п.

Что касается высокой словесности, то с романом успешно конкурирует малая проза388. В начале 2000 года, например, «Новое литературное обозрение» издает сразу две антологии, куда входят, в частности, и тексты двадцати-тридцатилетней давности, но до поры до времени не собранные, и, кажется, не только по цензурным причинам.

Воскресает поэма, безнадежно, казалось бы, мертвая: в поэме востребована ее потенциальная пестрота, гетерогенность. В современной поэме наглядно обнаруживается тот принцип устройства, который, по Тынянову, для стихов основной: стихи строятся не как последовательное развертывание во времени, а как сопо-ложенность, как строился еще список кораблей в «Илиаде». Вот, например, Виктор Коваль в поэме «Поликарпов»389 имитирует бессвязность разговора, в который вторгаются чужие голоса, бессвязность записной книжки:

Автоматическим заявлены пером: Три мушкетера вчетвером, Яиц десяток, пачка макарон, странах, которые критики «Отечественных записок» квалифицировали именно как энциклопедические статьи.

388 См., напр.: Орлицкий 10. Большие претензии малого жанра. - НЛО, №38,1999.

•JOQ

Поликарпов». - «Знамя», 2000.

План как добраться от Автозаводки

До башни у бензоколонки, 2 бут. водки.

Из Вильнюса посылка с проводницей,

Следы сознания, в его потоке:

А.Пушкин не был за границей.

Имя Пушкина здесь не случайно. Ведь это у него «мелькают мимо будки, бабы.»390. Для современной поэзии, причем вполне нонконформистской, Пушкин оказывается вовсе не только «мифом о Пушкине» и святой традицией, удобной для поругания, а традицией живой, настоящей, и самим авторам это часто бывает яснее, чем их критикам.

Внесинтаксичность, которая всегда присутствовала в жанре поэмы как тенденция, доведена до логического предела в «большом тексте» В.Н.Некрасова «Правила исключения» — «поэме-словаре», по определению самого автора: «текст я для себя называл поэма. Или — «словарь». ритмические ряды, один большой ряд повторов похожих слов. Похожих между собой по-разному, по разным причинам и основаниям — и переход, перемена этих причин, на мой взгляд, и может давать движение, жизнь всему ряду. Как показу, демонстрации слов, раскрывающей разные стороны их характера в особом, не синтаксическом взаимодействии. дело в живом — когда оно найдено — равновесии между каждым отдельным словом и всем рядом. В том, чтобы нахо

391 тт дить такое движущееся равновесие» . «Правила исключения», кстати, показывают, что востребованность жанра поэмы в Новое время вовсе не обязательно связана с романтической лиризацией повествования. Несмотря на, казалось бы, предельную необыч

390 Кстати, эта строфа - вариация соответствующей строфы в байронов-ском «Дон-Жуане» (герой въезжает в Лондон).

391 http://levin.rinet.ru. ность формы, ассоциативные ряды, которые выстраиваются в тексте В.Н.Некрасова, предъявлены не как прихотливо-индивидуальные, но как существующие в общей национальной речи, общей национальной культуре, внятные читателю.

Принципиальная дискретность журнала или газеты, таким образом, оказывается формой времени.

В 1990-х русская периодическая печать изменилась не только в политическом отношении: существенно изменилось само внутреннее устройство издания392. Для советской прессы характерна отчетливая специализация: есть политические издания, есть литературные издания и т.д. В советских газетах допустимый литературный жанр — это в основном юмористика на последней странице (или уж перед нами специализированная «Литературная газета»). Толстый журнал подчеркнуто литературоцентричен (в «Отечественных записках» времен Щедрина беллетристика, по признанию редактора, гла оказываться и самой слабой составляющей). Объяснения такой литературоцентричности советского толстого журнала, видимо, самые очевидные политические: в условиях несвободы, как известно, литература свободнее всех других способов говорить о жизни.

Впрочем, сам тип журнала собственно литературного, в противовес старому «энциклопедическому», появляется еще в эпоху модерна, при советской же власти он законсервировался. Чисто литературными были и самые первые европейские, английские журналы, в России — новиковские. Энциклопедический тип появляется в эпоху романтизма с его универсализмом, отказом от

392 Все эти оценки основаны на изданиях определенной политической ориентации, только либеральных и праволиберальных, при этом только общенациональных (последнее легко объясняется: местные издания по определению устроены иначе, им приходится, напр., совмещать разделенное в общенациональной прессе). профессионализации. Таким универсальным до определенного времени был, насколько русист может судить по отдельным свидетельствам, не только русский журнал; еще в начале XX в. Ол-ден советовал: «Интересы культуры и литературы требуют, чтобы действительно значимый современный журнал <по-английски автор употребляет здесь выражение, которое почти невозможно звучало бы в русском переводе: a great magazine> принципиально избегал бы всего слишком специального. то есть он не должен быть, например, исключительно художественным, историческим, не должен быть даже исключительно литературным»393.

Одно из самых сильных читательских впечатлений от русской словесности второй половины 1980-х— популярные экономические статьи в «Новом мире», публицистика и даже наука, вторгшиеся в литературный толстый журнал. Одновременно литература вторгается туда, где ее раньше не было: в газету («общественно-политическую»). В 1980-х «высокая» «возвращенная» литература печатается как политически актуальная (напр., рубрика поэзии в «Огоньке»), так сказать, дублируя публицистику.

Для западного мира с его более старой (и более почитаемой?) практикой периодики хорошие стихи в газете — дело привычное, может, даже привычней, как ни странно, чем стихи в журнале; историк журнала «Gentleman's Magazine» пишет: «Некоторые из в будущем известных поэтов посылали сюда свои первые опыты, но напрасно мы искали бы их зрелых трудов в подобных miscellanies. Мур и Вордсворт предпочитали видеть свою лирику и сонеты в хорошей ежедневной газете вроде «Morning Post»»394.

В начале 90-х в газете «Независимая» собственно литературными текстами заполняется уже целый раздел «Культура»: в ос

393 Alden Н.М. Magazine Writing and the New Literature. Freeport, NY., 1971.

394 Там же. новном это тоже тексты, исполняющие политическую функцию (часто эмигрантов, репрессированных). Как правило, все это литература, взятая из книг, а не написанная специально для газеты/журнала, внежурнальная новость, журналистом лишь добытая, а не созданная: типичный подзаголовок: «из сборника». Внезапно и сильно меняясь, журналистика того времени рисковала изменять своим самым, казалось бы, основным принципам. Перепеча-тывались длиннейшие и серьезнейшие, к тому же весьма не новые трактаты, например, карамзинская «История государства Российского» в журнале «Москва». Большие пространства отводились под весьма необщепонятные вещи, напр., в «Независимой» могла появиться статья о постмодернизме на целый лист.

К концу девяностых годов стали все чаще говорить о кризисе или даже о конце пресловутого русского литературоцентризма (о «великом окончании литературы», как это назвал Розанов в сходной ситуации— в 1910-х), однако напоследок этот литературо-центризм проявился в очередной раз и с новой силой: о политике мы предпочитали говорить в газете языком литературы или по поводу литературы.

Постепенно начинают формироваться (или воскресают) и собственно литературно-журнальные жанры— эссе, фельетон. В «Независимой» они обязательно занимали последнюю страницу. Потом в «Известиях» аналогичные эссе постоянных колумнистов печатались уже на второй странице, что наверняка говорило о повышении статуса; в 2004 году со второй страницы они ушли вглубь газеты — спрятались как слишком острые? Хотя темы эссе «Независимой» на последней странице в основном были политические, но тон, в отличие от тона публицистики на первых страницах, личностный и непафосный (к сугубо развлекательной юмористике это тоже отнести было сложно): например, в сентябре 1991 г. фельетонист «Независимой» рассуждал о том, как Горбачев похож на Чичикова и Наполеона сразу. В этом ироничном отношении к очень серьезной политической современности было, по крайней мере, могло быть эстетическое, освобождающее начало, в самых удачных образцах напоминавшее (во всяком случае, желавшее напоминать) о Щедрине.